Г. К. Сати, я хронически устал! Я так устал, что даже передать не могу. С одной оговоркой: я не устал от профессии, я устал от образа жизни, который я веду, от бессонных ночей, от всей той обузы, которая идет вместе с профессией, но не касается игры на скрипке или изучения новых сочинений. Я устал от ответственности за тридцать молодых – в возрасте от девятнадцати до тридцати с небольшим – исполнителей, составляющих оркестр “Кремерата Балтика”. Как Маленький принц Экзюпери был в ответе за свою прекрасную розу, так и я в ответе за них: это моя прекрасная роза. Вы не представляете, сколько административной работы я делаю, у меня нет полагающегося штата.
С. С. Обычно штат только мешает.
Г. К. Штат мешает, да, но на него можно было бы что-то сваливать, а я многим занимаюсь сам. И я устал от этих размышлений, как разобраться с делами, устал от переездов, от одиночества, от отсутствия причала, уюта и прочего, и прочего. Но я не устал от музыки. И поэтому я уже много лет руковожу фестивалем в Локкенхаусе[37], в этом году фестиваль будет справлять двадцатипятилетний юбилей. И это такая работа!.. Программа фестиваля окончательно утверждается за двадцать четыре часа до концерта, хотя всю эту кухню я готовлю в течение года, чтобы можно было предложить публике двадцать разных программ за двенадцать дней. Там я и организую, и играю, и приветствую, и тусуюсь, и в результате сплю не больше, чем на гастролях, четыре – пять часов. Но как бы я ни устал, стоит мне сесть за пульт, начать играть концерт Шостаковича – и я тут же просыпаюсь. Музыка меня возвращает к жизни, а так я просто еле стою на ногах.
То же бывает и после каждого концерта: поначалу адреналин еще как-то воздействует, но через час я падаю с ног. В иные вечера усталость даже преобладает над потребностью поделиться с публикой звуками, эмоциями. Но будем считать их исключениями, на концерт я обычно все-таки иду с желанием, чтобы единение с музыкой свершилось. Я не говорю, что вдохновение посещает всегда. Но скорее оно посещает тех, кто к этому как-то подготовился. И я вижу с ужасом, сколько моих коллег даже не готовятся к этой встрече, потому что им лень, или они ведут такой образ жизни, или просто считают, что это не важно: не сегодня, так завтра они отработают свое. Обидно, что они занимаются этой профессией, за их талант, за то, что такое возможно. Глядя на них, еще лучше понимаю, что сам должен вести себя по-другому.
С. С. Мы сейчас говорили про образ жизни музыканта, и мне вспомнилось, как трепетно вы пишете о Давиде Федоровиче Ойстрахе, о том, что он был человеком, который, в отличие от многих звезд, откровенно не соблюдал дистанции, не использовал этот способ себя оберегать и отстраняться. Наоборот, он был открыт, доступен. То есть не только музыкой себя сжигал, но еще и тем, что был всегда на расстоянии вытянутой руки для тех, кому он был нужен.
Г. К. Я не стал бы это абсолютизировать, потому что, наверное, и Давид Федорович имел свои рамки. К несчастью, очень многое о нем я понял гораздо позже. Так часто бывает, когда люди уходят, мы вдруг ловим себя на том, что проглядели нечто важное… Для нас, студентов, он был доступен, это совершенно ясно. Он интересовался нашей жизнью, хотел каждому помочь. Но он был в почетных рядах самых респектабельных, самых выдающихся артистов нашей страны. И его, конечно, терзали бесконечные обязательства, которыми он крайне редко разрешал себе пренебрегать. Он как подлинный советский человек был…
С. С. …немножко рабом.
Г. К. Пожалуй. И был сильно зависим от властных структур, даже более зависим, чем другие коллеги, которым – тому же Славе Ростроповичу или Святославу Рихтеру – удавалось быть по-своему в стороне.
Возвращаясь к вопросу служения и дистанции: находясь в сильных тисках системы, Давид Федорович сохранял при этом человечность. С необычайной душевной щедростью, теплом общался и со своими коллегами, и со студентами, и с иностранными коллегами – это всё была как бы его семья. Он не купался в лучах славы, нет, он ими делился. И, наверное, от него и мне, и тем, кто имел счастье учиться в его классе, передалась важная мысль: мы занимаемся своим делом не для себя, а чтобы делиться с другими.
Насколько для этого нужно быть отстраненным, не знаю. У каждого свой настрой, своя необходимость. На сцене ты один противопоставлен оркестру, залу. Ты должен быть в контакте с музыкой и партнерами. А больше тебя, как говорил Гленн Гульд, ничто не должно отвлекать. Когда Гленна Гульда спросили, не тоскует ли он по сцене, по славе (как известно, в последние годы жизни он не играл в больших концертах), он ответил, что отношения артиста с партитурой – это отношения один на один. Вот оно, то понимание одиночества, с которым я солидарен. Вот мы: скромные исполнители и партитура, мы на службе у авторов.
