Г. К. Я даже не помню, что такие умные слова написал, и, говоря о предрассудках, просто цепляюсь за вашу фразу. Недавно на одной из улиц Будапешта недалеко от концертного зала, где должен был выступать вечером, я натолкнулся на табличку на доме: “Институт исследования предрассудков”. Этот институт был основан Питером Устиновым. И я подумал, какая дерзкая, но правильная идея. Потому что предрассудки, безусловно, являются огромным препятствием на пути к пониманию друг друга. Я не помню, чтобы я писал, что человек, который свободен от предрассудков – счастлив.
С. С. От вируса предрассудков.
Г. К. От вируса предрассудков, да. Спасибо за цитату. Но я уверен, что и во мне еще сидят предрассудки. И что того состояния нирваны, или счастья, о котором все буддисты мечтают и к которому стремятся, я еще не достиг. Не знаю, удастся ли его познать. Ведь размышлять о предрассудках легче, чем их преодолевать.
С. С. Вы понимаете направление, в котором следует идти, чтобы достичь этого состояния счастья или нирваны? Насколько я понимаю, даже если музыкант выходит на сцену и, как кажется со стороны, добивается совершенства и полной гармонии, он редко бывает собой полностью доволен. Все равно внутри точит червь сомнения – что-то недоработано, недоделано, недовысказано… И этот червь отравляет потом радость от достигнутого. Я знаю немало ваших коллег, которые на вопрос, как прошел концерт, с уверенностью отвечают: замечательно. Другие же артисты – и вы, безусловно, в их числе – даже про себя не произносят слово “замечательно”, но знают цену тому, что им удалось свершить на сцене.
Г. К. Этим небольшим вопросом-монологом вы обозначили сразу столько разных тем, и все они резонируют, каждая по-своему. Начнем с того, что состояние счастья на сцене по определению сомнительно, потому что сцена требует от артиста высочайшего напряжения, собранности, концентрации. Казалось бы, заниматься любимым делом, причем заниматься, пытаясь “дойти до самой сути”, – это и есть счастье. Но это не состояние счастливой расслабленности и уж никак не нирваны. Великий Мравинский описывал сцену как своего рода гильотину. Сцена – это вечный вопрос, вечное испытание. К тому же описанная вами “банка с червями” в концертной деятельности открывается часто, потому что если ты по-настоящему творчески относишься к делу, то это дело неразрывно связано с вопрошанием. Можно ли сделать по-другому? Можно ли сделать лучше? Как это было субъективно, как это было объективно? Володя Спиваков где-то цитировал своего отца, который говорил: “Для того чтобы выжить, надо быть в десять раз лучше других”. Мне папа говорил то же самое чуть ли не слово в слово. Такое, если хотите, проклятье. Хотя задумано было как воспитательный метод, призванный подвигнуть на невероятные свершения и заставить осознать реальность того, что в нормальной нашей среде, со всей этой закулисной возней, и травлей, и прочим, нужно быть лучше, чем просто хорошим. И этот яд, этот своеобразный вирус был и инъекцией на выживаемость, и он же провоцировал постоянное недовольство. Поскольку что и как бы я ни делал, как бы ни старался (может быть, у Володи было похоже), папа считал, что надо было сделать еще лучше. И я часто думаю, что вот это тоже осталось во мне и как частичка стремления к недостижимому совершенству, и как небольшая (или большая) травма.
С. С. Быть может, я не права, но эта рефлексия, съедающая артиста изнутри, уходит корнями в советскую почву, в те времена, когда учились и вы, и Володя, и вся ваша плеяда. Я беру конкретно музыкальную среду. Несмотря на то что вам давали потрясающее образование, вас же сразу психологически ломали, программируя только на победу. Вас программировали на социалистическое соревнование, на то, что, если тебя посылают на конкурс, ты обязан привезти медаль. Вы говорили про своего папу, а я вспомнила Володину маму, которая горделиво заявляла, что никогда не хвалила своего сына, но всегда говорила ему: можно играть лучше. Но это же ужасно.
Г. К. Безусловно. А ведь кроме папы и мамы есть еще и педагоги… Недавно мне рассказали душераздирающую историю про одного очень хорошего московского педагога (я сейчас без имен), который своему ученику, недостаточно подготовленному, по мнению того педагога, к уроку, не только весь урок твердил: ты не умеешь заниматься, так дело не пойдет, но сделал еще один ход, самый, я бы сказал, тонкий.
С. С. Иезуитский.
Г. К. Иезуитский, да. В классе этого педагога ученикам всегда раздают шоколадки… ну как в цирке лошадкам – сахар. И вот педагог своему ученику – а речь о маленьком ребенке, – высказав сомнения в его дееспособности и показывая свое недовольство, в конце урока говорит: посмотри, там в шкафу сегодня нет шоколадки. Уверяю вас, с ребенком на всю жизнь останется это ощущение: если не будешь стараться, то и шоколадки не будет. С одной стороны, это выдающийся педагогический трюк, с другой, человеческой, – страшное унижение, низведение ребенка до уровня циркового животного.
