Но главное – выбрать произведение, несущее определенные смыслы. Ведь со сцены мы все вместе с помощью музыки в течение трех часов рассказываем сидящим в зале то, что им важно знать. То есть мне необходимо для себя сформулировать, что именно я хочу рассказать, чтобы спектакль не превратился в просто красивое занимательное зрелище, в неосмысленное эмоциональное воздействие. Мне нужно, чтобы человек воспринимал происходящее на сцене как имеющее к нему непосредственное отношение, чтобы чувствовал, что ему говорят не про каких-то чужих, абстрактных персонажей, которые жили когда-то в давние времена или в другой стране. Мне важно, чтобы он понимал: это о нас, это все мы. В классической опере это сделать особенно сложно.
Так что вопрос не в том, чтобы всё осовременить и показать зрителю старую оперу с современной картинкой. Этого недостаточно! Действие моего “Онегина” не происходит в сегодняшнее время, оно все равно происходит в старину. Но современная картинка должна работать на степень достоверности – вот что важно.
Видишь, я уже завладел вниманием, ты мне уже даже не задаешь вопросы. Вероятно, мой рассказ достоверен… Но дело-то в том, что ощущение достоверности меняется так же, как мода, так же, как театр, устаревает через каждые десять лет. Сегодня одно, завтра другое. И поэтому я должен всегда держать ухо востро. И все время ощущать эту меру достоверности, служить таким эхолотом. Это очень важно.
С. С. А скажи мне вот что. Ты ставишь много на Западе спектаклей, тебя приглашают и во Францию, и в Италию, и в Германию. Каждый ли раз ты учитываешь контекст страны, в которой работаешь?
Д. Ч. Стараюсь, потому что был у меня отрицательный опыт. Я делал в Берлине спектакль “Игрок” по роману Достоевского, по опере Прокофьева, который потом с тем же составом переехал в театр Ла Скала в Милане. А в Ла Скала в два раза больше зрительный зал, и итальянский зритель отличается от берлинского. Всё, казалось бы, было то же самое, даже артисты, много раз сыгравшие в Берлине, звучали острее, лучше. Критика была хорошая, мне даже какую-то премию[46] за это дали. Тем не менее не покидало ощущение некоей ваты, и я не понимал, что могу с этим сделать. Я не получал от спектакля такого драйва, который был в Берлине. Всегда стараюсь работать, как бы это выразиться,
А сейчас, боюсь, история может повториться. Я поставил оперный спектакль
С. С. Про это давай отдельно поговорим. Все мы знаем, что в 2010 году оперный фестиваль во французском Экс-ан-Провансе открылся мировой премьерой новой версии
Д. Ч. Сейчас, сейчас, сейчас. Ну, во-первых, “Дон Жуан” – один из десяти – пятнадцати столпов оперной сцены. И любой честолюбивый – не в смысле карьеры, а в смысле художественном – режиссер должен рано или поздно вступить с этим произведением в контакт. Да. Это чрезвычайно важно для внутреннего самоощущения. Во-вторых, я не видел ни одной постановки, которая бы от начала до конца была соразмерна этой музыке. Были постановки, где какие-то линии или отдельные эпизоды были удачны – от них прямо жар шел! Но остальное сценическое время тянулось невнятно. Во всех постановках, разумеется, это проявлялось по-разному.
Вот во всем этом я попытался разобраться и понял, что фигура Дон Жуана, главная фигура, практически у всех – и у действующих лиц, и у зрителей – вызывает симпатию. Мы его не осуждаем. Соблазненные им, мы идем за ним, мы ему верим, желаем ему удачи, даже если он делает ужасные вещи. Женщинам он подарил минуты счастья. Да, он их оставляет. Но он и не обещал быть с ними всю жизнь. Кроме того, невозможно сделать счастливой одну женщину, не сделав несчастной другую.
И тогда я задумался: а верно ли, что существует это возмездие в виде какой-то фантастической силы, в реальность которой может поверить только ребенок? А что, если это не фантастическая сила, а люди его наказывают? Чем он им неугоден? Быть может, соблазнившись, они испугались, что потеряли свое собственное лицо? И чтобы искоренить соблазн, должны выкинуть, выкорчевать его из своей жизни. И в финале именно люди карают Дон Жуана, люди, порядок которых он разворошил. У него свое представление о порядке, о том, как человек должен прожить свою жизнь. А у них свое, и они не сходятся…
