Такой, наверно, была главная моя мысль, от которой все дальше стало развиваться. И вот представь: собрались члены одной семьи – я объединил героев в семью, – чтобы покарать Дон Жуана, пришельца, чужака. Но это не судилище, а розыгрыш: вместо Каменного гостя “наказывать” Дон Жуана приходит нанятый семьей актер. И розыгрыш сработал: Дон Жуан никуда не проваливается, а падает на пол то ли с сердечным приступом, то ли с ударом, покуда семья Командора во главе с воскресшим (или не умиравшим – он и до этого преспокойно разгуливал по дому) главой дома сурово усаживается за свой любимый стол, символ власти и непоколебимости порядка.
С. С. Класс! Браво! Но скажи, почему ты согласился перенести Дон Жуана в Москву? В Большой театр, на новую сцену?
Д. Ч. Мне тяжело об этом говорить. Понимаешь, я очень много сил потратил на французскую постановку. Спектакль в Экс-ан-Провансе я делал на специальных людей, которых мы подбирали в течение трех лет. Да, через три года он будет идти в театре “Реал” – Королевском театре в Мадриде, потом, в 2015 году, – в Торонто. Но мы никогда и нигде не повторим спектакль в том же формате. Никогда! Возможно, это будет хороший спектакль, но он будет не тот. Как знать, может, это моя проблема, что мои спектакли так сложно перенести! Потому что все остальные театры берут и переносят и в ус не дуют, а я вот дую в ус…
С. С. Ну, давай тогда поговорим о другом. Твоя постановка оперы “Евгений Онегин” Чайковского наделала шума во всем российском обществе, взорвала изнутри, разделив его на тех, кто за твою трактовку, и тех, кто против. В Большой театр просто ломились… Не делай вот такие глаза!
Д. Ч. Какой шум, какое российское общество?!
С. С. Всё наше музыкальное сообщество.
Д. Ч. Все сто шестьдесят миллионов русских людей в Торжке, в Сыктывкаре, в Нижнем Тагиле, в Туве шумели и негодовали?
С. С. Не передергивай мои слова, я имею в виду именно тот сегмент общества, который в принципе интересуется жизнью оперного театра в нашей стране. Что тебе удалось в этом спектакле, как тебе кажется?
Д. Ч. Когда мне было лет двенадцать, я первый раз пришел в театр не с детским культпоходом, а… осмысленно. Мама меня привела на “Евгения Онегина” Юрия Темирканова, когда Театр оперы и балета имени Кирова приехал в Москву – по случаю какого-то юбилея состоялись отчетные гастроли в Большом. Этот спектакль произвел на мою детскую неустойчивую психику сильнейшее воздействие. А теперь в том же Большом, где я смотрел этот спектакль, я его делаю. И в Театре оперы и балета имени Кирова, теперь Мариинке, я тоже работал, то есть моя жизнь сложилась в своеобразный пазл. И я как-то чувствовал, что этот сюжет должен сыграть внутри моей судьбы.
Было немножко страшно. Предыдущая постановка “Онегина” шла в Большом с 1944 года. Представь только, в какое время он был поставлен! И почти все, кто сейчас у нас занят в “Онегине”, перекочевали из старой постановки – хор, статисты, миманс, фигуранты, актеры и все прочие.
С. С. Всё надо было сломать и заставить делать по-новому.
Д. Ч. Нет, ничего не пришлось ломать! Я-то как раз боялся инерции, сопротивления, даже бессознательного. Ничего этого не было. Мы пришли на репетицию и репетировали так, как будто это новая, вот сейчас написанная опера, которую только что принес в театр Чайковский. Мы ее заново стали разбирать, отбросив весь шлейф. Это было единственно правильное решение: не вступать ни в какие игры со старой традицией, на которой выросло несколько поколений певцов и я тоже. Не пытаться ее опровергать, не пытаться брать цитаты. А просто честно ставить заново. Так мы и делали, и скажу тебе, это был самый счастливый, самый теплый репетиционный период в моей жизни. Все время вспоминаю, какие тогда сложились взаимоотношения, ничего подобного со мной не было ни до, ни после. Я такое от процесса получал удовольствие, что, может быть, именно потому спектакль получился, как же это сказать, напоенным какой-то…
С. С. …нежностью.
Д. Ч. Нежностью, да.
С. С. Большой театр скоро откроется после реконструкции. Как ты считаешь, стоит ли менять все постановки в театре?
Д. Ч. По такому случаю – переезд, перемены, открытие здания – я бы, честно говоря, кардинально поменял все постановки в театре. Все. Поменял, но не стал бы ставить их сам и настаивать, чтобы они были только в том стиле, который исповедую я. Еще я сильно обновил бы репертуар, потому что многие спектакли так давно уже идут, идут, идут, идут…
С. С. Куда, куда, куда, куда идут – непонятно.
Д. Ч. Да, а нужно все время, все время, все время, что называется, тратиться, в эту топку бросать новое, новое, новое. Чтобы театр все время дрожал, тремолировал. Вот что я бы сделал.
С. С. В опере “Аида”[47] ты как раз это новое используешь, у тебя герои носят современные костюмы и оружие. Не выглядит ли это анахронизмом? Ты так и хотел, чтобы зрители забывали, что действие происходит в Древнем Египте?
