С. С. …почва отдохнула и могла снова пустить росток?
В. Ю. Верно. Недаром говорят: “Природа отдыхает на детях великих людей”. Потом, через поколение, через два, может быть, опять кто-то народится. Мы обрабатываем почву, для того чтобы наши с вами дети смогли пожинать плоды.
С. С. Кстати, об отдыхающей природе. Вы – явное исключение из правил, потому что в вашей семье природа не отдыхала уже четыре поколения. Прадедушка – дирижер, дедушка – композитор, папа – дирижер, вы – дирижер. Когда появилось ощущение, что вы будете музыкантом и никем иным?
В. Ю. Довольно поздно, как ни странно, учитывая, что я музыкой занимался, как и практически все выросшие в музыкальных семьях дети, с наираннейшего возраста.
С. С. Учились в ЦМШ?
В. Ю. ЦМШ – нет. Мерзляковка[54]. Я никогда выдающимся пианистом не был, у меня явная была склонность к теоретизированию. Как вы, наверное, заметили. Вот поэтому я и оказался на теоретическом отделении Мерзляковского училища. Перед тем как мы переехали в Германию, я уже начал заниматься дирижированием. Но сознательное и направленное увлечение музыкой как профессиональной деятельностью – даже не увлечение, а страсть – пришло сравнительно поздно, лет в шестнадцать – семнадцать, когда я в училище познакомился со своими тогдашними сокурсниками, многие из которых до сих пор мои ближайшие друзья, когда я вошел в этот круг, священный круг, наполненный энергией всех предыдущих обучавшихся здесь поколений. Мерзляковка – моя альма-матер. Обычно так говорят про консерваторию, но я до консерватории в Москве не дожил. Уехал.
С. С. Володя, а в детстве, занимаясь фортепиано, вы выходили на сцену в школьных концертах?
В. Ю. Очень редко и крайне неохотно. Вернее, охота появлялась только тогда, когда я играл сочинения, в которых был действительно заинтересован. Дирижерское начало тогда и стало проявляться: мне вдруг захотелось играть какие-то прелюдии Скрябина, которые в программу не входили, или фрагменты из сюиты Хиндемита “1922”. А то, что задавали по программе, мне бывало глубоко скучно.
С. С. Дирижер по определению должен быть уверен в себе, поскольку на нем лежит ответственность за весь оркестр. Если он вышел, встал за пульт и так заволновался, что у него дыхание сбилось, то оркестранты тоже растеряются. Сценическое волнение, вероятно, сильнее проявляется у инструменталиста. А во время первых дирижерских опытов вы чувствовали волнение, близкое детскому ощущению выхода к роялю, или это две совсем разные вещи?
В. Ю. Чувствовал, да. Но не при выходе на публику, а при выходе на оркестр. Для дирижера это самый главный момент преодоления. Публика видит лишь нашу спину, и за нас говорит музыка, причем не наша: мы ее только инициируем. А вот когда мы выходим на оркестр, там сидит восемьдесят или сто человек, и все с глазами Аргуса. Судьи безжалостные. Люди достаточно холодные, циничные и для них дирижер изначально – это классовый враг номер один. Вот их убедить и пройти этот барьер отторжения с оркестром – и есть самое главное для дирижера. Многие великие мои коллеги, в частности и Бруно Вальтер, и Евгений Александрович Мравинский, в крайне почтенном возрасте открыто признавались, что до последнего дня страшно боялись первой репетиции. И для меня первая репетиция всегда сопряжена с тем самым волнением, которое свойственно исполнителю при выходе на сцену. Роль дирижера, как я ее понимаю, сродни режиссерской в драматическом театре. Я в свое время очень увлекался театром, у меня даже была дилемма – идти в музыку или в театр. Именно роль режиссера меня привлекала. Так вот, я считаю, что, когда дирижер выходит на сцену, он должен превратиться в актера, а на репетиции он выступает в роли режиссера или тренера, если спортивное сравнение тут уместно. Это раздвоение личности между режиссером и актером является, на мой взгляд, основной проблемой дирижерской деятельности. Наступает минута, когда ты должен наступить на горло собственной песне и перестать улучшать процесс, доведенный до определенной степени совершенства или несовершенства: теперь это надо выносить на публику.
На сцене нужно просто перестать думать о себе и думать только о сидящих перед тобой людях. Они в тебе нуждаются больше. И это помогает преодолеть волнение. А потом оно совсем проходит, потому что ты уже весь в той музыке, которую исполняешь. И ты становишься – при удачном стечении обстоятельств – каналом, по которому течет музыка.
С. С. Представим большой оркестр, к которому вы выходите. Вы его ощущаете как единый организм или все-таки как сообщество разных личностей? Чувствуете ли вы, откуда идет негативная энергия или энергия пассивная, нейтральная? Не знаю, правда, что хуже – негатив или равнодушие. Бывает так, что на последнем пульте сидит музыкант от бога, который служит музыке помимо зарплаты, а на первом – лабухи, что называется, от природы…
