В. Ю. Да. Без нот я дирижирую в тех случаях, когда чувствую, что необходимо полностью отменить какое бы то ни было физическое препятствие между собой и оркестром. Тогда действительно возникает ощущение, будто произведение написал я сам. Не потому, что мне хватает наглости выдавать авторское за свое собственное, а для того, чтобы донести произведение до слушателя. Для меня такое произведение – Шестая симфония Чайковского, к которой я долгое время боялся прикасаться.
С. С. А я часто слышу от ваших коллег и сверстников, что Чайковского не надо дирижировать вообще. Эти классические симфонии столько раз продирижированы, что, во-первых, ничего нового сказать нельзя и, во-вторых, это плохая музыка. Не буду называть имя, но очень известный и популярный дирижер так и заявляет: Чайковский – это ужасно.
В. Ю. Ну, это его право.
С. С. Мне это странно. Ведь это классический памятник симфонической музыки – Пятая или Шестая симфонии Чайковского. А почему вы боялись прикасаться к Шестой?
В. Ю. Если уж приближаться к святому, то желательно с чистыми руками и чистой душой. Для меня Чайковский остается тем, кем всегда был: одним из великих композиторов. Другой вопрос, для чего мы его сегодня играем. Этим вопросом, безусловно, задаваться нужно и в случае с любым другим классическим автором. Потому что да – люди хотят услышать эту музыку. Вопрос – сознательно ли это желание или это просто возбуждение нервных центров, возникающее естественно, как павловский рефлекс?
С. С. Рефлекс на музыку?
В. Ю. Да, при прослушивании определенных известных сочинений. А к вопросу о том, играю ли я Чайковского… Буквально через неделю я буду в Лондоне проводить фестиваль музыки Чайковского, причем с двумя оркестрами: с Лондонским филармоническим и с Оркестром эпохи Просвещения, который играет на исторических инструментах. Мы будем исполнять Чайковского одновременно и на современных инструментах, и на тех, что существовали еще при его жизни. Разница, казалось бы, не такая большая, как, скажем, с эпохой Баха или Моцарта. Тем не менее разница есть.
С. С. И в звучании?
В. Ю. И в звучании она будет слышна. Ни Четвертой, ни Пятой, ни Шестой симфонии на этом фестивале не будет. И Первого фортепианного концерта тоже не будет. Мы играем исключительно те сочинения Чайковского, которые по тем или иным причинам исполняются редко.
С. С. Сюиты?
В. Ю. Сюиты, Второй и Третий фортепианные концерты, музыка к спектаклям, хоровая музыка. Две симфонии – “Манфред”, для русского слушателя произведение известное, даже популярное, но на Западе оно достаточно редко исполняется, и Третья симфония. Помимо этого, будут еще звучать произведения его современников, его предшественников и его наследников. Для меня вопрос составления программы концерта классической музыки давно стал вопросом номер один: важно не столько, что играть и даже как играть, сколько с чем играть. Удачное творческое составление программы – это на пятьдесят процентов успешный концерт, с которого каждый слушатель вынесет что-то новое для себя. Например, услышит знакомое произведение в незнакомом контексте, который заставит задуматься: а что это произведение на самом деле означает, на каком языке это произведение говорит и что оно хочет нам сказать. Представляя в первый раз в Лондоне Шестую симфонию Чайковского, я исполнял ее с сочинением Оливье Мессиана под названием
С. С. И при этом надеялись бы, что зал останется полным к концу вечера. Тогда будет победа?
В. Ю. Дело не в победе; просто те, кто останется до конца, уйдут, я надеюсь, с концерта с воодушевлением. Потому что после Шестой симфонии Чайковского в хорошем исполнении я, к примеру, довольно долго хожу сам не свой. Она у меня вызывает, если можно так сказать, внутреннее окисление организма. Это произведение на самом деле крайне вредное для здоровья; в нем, как выразился бы товарищ Сталин, любовь не побеждает смерть. Выскажу мысль наверняка спорную и не ортодоксально академическую: Шестая для меня – это сочинение самоубийственное. Ее автор не верит в жизнь после смерти, хотел бы, но не может, полемизирует с самой идеей веры и в конце отвергает ее. Там в финале, как известно, используется цитата из заупокойной литургии, которую играют тромбоны. Этот фрагмент можно сравнить с последним причастием. А потом, когда последнее причастие закончилось, начинается агония, и вот эти последние пиццикато – как гвозди в крышку гроба. И за ними ничего не следует. Страшнее, пожалуй, только последние произведения Дмитрия Дмитриевича Шостаковича. Последние квартеты, Четырнадцатая симфония, Второй виолончельный концерт.
С. С. Альтовая соната.
