Еремин проводил майора досадливым взглядом. «Пойдешь и в аптекари, если нарушишь законность. Руки и совесть у нас с тобой, Окаев, должны быть чище, чем у фармацевтов…» Еремину не нравилось, что Окаев словно бы шефство над ним взял — обязательно присутствует при допросах. Об Окаеве шла молва как о работнике честном и бескомпромиссном. А вот коснулось родного сына, и вроде бы подменили человека. Еремин попытался представить, как он сам вел бы себя, если б его сын или дочь очутились в положении Эдика. Неужели тоже оказался бы таким, как майор Окаев? Для родителей даже преступивший закон сын остается сыном, им всегда хочется облегчить его участь…
Перечитал показания Инки, начал читать ответы и объяснения Игоря. И в который раз остановился на его заявлении о том, что Эдуард Окаев послал в Министерство культуры клеветническое письмо на преподавателя музыкального училища. Письмо было отпечатано на официальном милицейском бланке. В результате этого скрипач не был взят в консерваторию. Официально же ему сказали, что он якобы по конкурсу не прошел.
Еремин указывал Окаеву-отцу на эту часть показаний Игоря, тот вначале протянул: «Да-а, серьезную штуку он Эдуарду шьет! — А потом отмахнулся: — Чепуха! Эдя на это не способен… Да и не отделу борьбы с хищениями в этом разбираться, не его компетенция…» Но ведь тут тоже хищение, товарищ майор! Похищена человеческая репутация, человеческое достоинство!..
Как быть? Неужели Игорь Силаев все лжет? Не похоже!
Еремин не мог решить, как ему быть. Поставить вопрос перед начальством о расследовании заявления — значит, бросить тень на майора Окаева. Не с неба же попал к его сыну бланк милиции! Оставить заявление без внимания — совесть мучила.
Он решил отложить на время этот вопрос, пока не разберется в главном: кто и какое участие принимал в хищениях и продаже похищенного.
…Они спустились по той же крутой лестнице, и возле барьерчика дежурного офицера Инка сразу же увидела Алексея. Он радостно шагнул ей навстречу:
— Все?
— Сейчас расскажу…
Инка направилась к выходу, но сержант тронул ее за рукав:
— Не туда…
— Как — не туда? — непонимающе взглянула она на него и Алексея.
— Вам туда велено, — большим изогнутым пальцем милиционер показал через собственное плечо. — В КПЗ, временно, до выяснения…
Инка остолбенела:
— Леша… Как же это?..
— Вы ошиблись, наверное, товарищ милиционер…
— Не задерживайтесь, гражданка, идемте…
— Но я не виновна… Я не пойду в камеру…
— Это недоразумение, товарищ милиционер… Я сейчас прокурору позвоню…
Алексей и Инка горячо говорили и не двигались с места, только потрясенно смотрели друг на друга, словно им предстояло расстаться навсегда, навечно. Алексей, как заведенный, как испорченная пластинка, повторял одно и то же: «Это недоразумение… Это недоразумение…»
Видать, милиционеру надоела вся эта проволочка, он повелительно взял Инку за локоть:
— Идемте! Некогда мне с вами тут… Не положено!
— Что же это… Алеша!
Алексей рванулся следом, но дежурный офицер встал перед ним.
— Нельзя, — сказал он дружелюбно. — Не положено. Все выяснится, все станет на место… Успокойтесь, товарищ.
— Позвонить-то хотя можно от вас?
Уходя по длинному мрачному коридору, Инка слышала, как Алексей все еще пытался позвонить, а офицер упрямо пояснял ему, что телефон служебный и частные разговоры здесь воспрещены.
Сержант вытащил из кармана связку ключей, отыскал нужный и начал отпирать большой замок на окованной железом двери.
Состояние Эдика улучшилось, и ему разрешили не только разговаривать, но и садиться на койке. И хотя отец уверял, что до выхода из больницы его никто не будет беспокоить, Эдик каждый день ждал прихода следователя. Он никогда не боялся людей в милицейской форме, потому что с детства представлял милицию в облике отца. А отец был человеком щепетильно честным, справедливым и очень добрым. Слушая его рассказы о разоблачении хитрейших махинаций, Эдик порой сомневался, что это мог сделать его добрейший родитель.
Отцовские подробные, красочные рассказы будили в Эдике не только простое мальчишеское любопытство. Со временем в нем разгорелось желание попытать удачи, помериться силами и хитростью с отцом и его товарищами по работе. Вначале это была захватывающая романтика, а потом — страсть к деньгам, которые давали доступ к красивым женщинам, к поездкам на Черноморье и за границу.
Более трех лет все шло о’кей, как говаривал он Игорю и дяде Егору. И вот… Словно яхта на подводный риф, налетели они на Инку, и она в щепы разнесла их благополучную посудину. Первым шел ко дну Игорь. И топил других, хватаясь за их руки и ноги. У Эдика пока что был спасательный круг: больница, родители и — молчание экспедитора и заведующего складами.