Из-за близости к морю в Петербурге всегда сыро. Даже когда царит летний зной или лютый мороз, в воздухе достаточно влажности, чтобы сделать жизнь обитателей столицы невыносимой. Но сегодня этот воздух показался Гесе таким опьяняюще свежим, что она, казалось, не сможет им надышаться. В это хмурое утро ей все казалось не таким мрачным и серым, в особенности после того, как за спиной с противным глухим лязгом закрылись обитые железом тяжелые двери тюрьмы.
Да, сегодня ее выпустили на свободу, притом совершенно не объясняя причин. Просто велели собираться, потом подвели к выходу и выставили вон, как выставляют надоевшую собаку из дома или несостоятельного клиента из трактира. Разве что обошлись без пинка.
– Доброго здоровьичка, Гедвига Генриховна, – с явным сочувствием в голосе пригласил ее кучер стоявшей неподалеку кареты, в котором она не без удивления признала Шматова. – Садитесь, пожалуйста.
За время, что они не виделись, ее бывший пациент почти не изменился, разве что одеваться стал лучше. Но добрый и немного наивный взгляд серых глаз остался таким же. Только смотрели они не из-под солдатского кепи или деревенского треуха.
– Здравствуй, Федя, – отозвалась Геся, немного настороженно взирая на богатый кафтан и меховую шапку старого знакомого. – Ты как здесь оказался?
Появление Шматова конечно же не было случайностью. Значит, где-то совсем рядом находится Будищев, и, возможно, ее злоключения вовсе не закончились, но… все равно она на свободе. А дальше будь что будет!
– Да вот, ехал мимо, – улыбнулся во весь рот парень. – Вы садитесь, а то холодно нынче.
На улице и впрямь было зябко, а потому девушка не стала более чиниться и послушно села в экипаж, да и идти ей, собственно говоря, было некуда. Как ни странно, Дмитрия внутри не оказалось, а ехать пришлось долго.
– Где мы? – удивленно спросила она, выбравшись из кареты наружу, на какой-то почти деревенской улочке, застроенной простыми деревянными домами.
– За городом, Гедвига Генриховна. От квартиры-то вам прежние хозяева отказали, а тут и крыша над головой, и банька натоплена. Вам сейчас после острога-то банька самое то!
Тут Шматов не ошибся, если ей и хотелось чего-то в заточении, так это помыться по-человечески. Не ежась от холода в не протопленном помещении, не экономя воду в шайке и не толкаясь и ссорясь с другими узницами, как в пересыльной тюрьме.
Горячая вода каждой каплей, казалось, снимала с ее тела все тяготы и злоключения последних месяцев, а что не получалось смыть ей, безжалостно сдиралось жесткой мочалкой. Потом пришла очередь густых и длинных волос. В последнее время они изрядно поредели и потускнели, но все же их удалось привести, как говорила мама, в божий вид. Мама… Да, когда-то у нее была любящая семья. Отца она не помнила, но мама и брат… как давно это было.
Еще одним приятным сюрпризом стало чистое белье и халат, оказавшиеся в предбаннике. И то и другое принадлежало ей, это она сразу поняла. Значит, вещи из квартиры. Но затхлого запаха не было. Стало быть, за ними кто-то следил.
– Кушать будете? – встретил ее улыбающийся Федор.
На столе рядком стояли миски с разной одуряюще пахнущей снедью. Вареная картошка с простоквашей. Печеная рыба. Квашеная капуста с огурчиками. Домашний хлеб. Блюда, конечно, были самые простые, можно даже сказать крестьянские, но после неизменного габер-супа[43] угощение казалось царским. В иное время Геся, возможно, проявила бы выдержку, но…
– Наголодались, Гедвига Генриховна, – сочувственно вздохнул наблюдавший за ней сердобольный Шматов.
– Федя, отчего ты зовешь меня Гедвигой? – спросила девушка, покончив с едой. – Ты ведь, верно, знаешь теперь, как меня зовут?
– Дык привык я так, – пожал плечами парень. – А что до прочего, так оно мне без разницы.
– Что это за дом?
– Это Виртаненов, сродственников моей Аннушки. Граф велел снять домик на всякий случай, а у них как раз был. Ну и сладились.
– Он уже граф? – усмехнулась Геся.
– Еще нет, но какие его годы?
– Даже так!
– Тебя это теперь не касается, – тихо проговорил неслышно появившийся в гостиной Будищев.
Его способность неслышно пройти, когда в этом была необходимость, всегда поражала модистку. Все равно, были под его ногами старые доски или только что выпавший снег, будь он обут в мягкие войлочные тапки или подкованные железом сапоги, если ему нужно было подкрасться, он это делал.
– Я все думала, когда же ты появишься? – с трудом подавив дрожь, спросила она.
– У меня были дела.
– О, они у тебя всегда есть!
– Проверял, будет ли за тобой слежка.
– И что же?
– Как выяснилось, никому ты на хрен не нужна. Ну, или они не успели узнать о твоем освобождении.
– А что нужно тебе?
– Мне?
– Да тебе! Ты ведь зачем-то встретил меня, привез сюда. Позаботился, чтобы здесь оказались мои вещи, но не было чужих глаз. Бог мой, да я уверена, что и с моим внезапным освобождением не обошлось без тебя. Это ведь так?
– В общих чертах верно.
– Но здесь нет ни Стеши, ни Семки, значит, ты что-то задумал!
