– Давай по второй, – угадал желание гостя хозяин и щедро наполнил его чашку. Бородатый окончательно потерял ориентацию в пространстве и полностью утратил свою ценность в качестве собутыльника. Алешка налил себе, молча чокнулся с журналистом, и они выпили. Затем под какой-то старой газетой обнаружилась вскрытая банка селедки в винном соусе, и Николай Игоревич впервые в жизни сдобрил виски этой варварской закусью.
– Ты где их подобрал-то? – спросил он Алешку, мотнув головой в сторону бомжей.
– На улице, – простодушно ответил тот и замолчал, словно дальнейших объяснений не требовалось.
– Зачем?
– Для компании.
– Зачем тебе компания? И если зачем-то нужна, почему не женился вовремя?
– На хрена мне жениться? Жена и дети – это не компания, это обуза.
– Много ты счастья нажил без обузы.
– Много. Живу, как хочу. Хожу, куда хочу. Смотрю, чего хочу.
– Не чего хочешь, а на что денег хватает. А хватает их тебе на немногое, я думаю.
– Мне хватает. А из того, на что хватает, беру, что хочу. Хорошо живу. А была бы жена – ни на что бы не хватало. Вон, эти двое, все время друг с другом собачатся, и всегда – из-за баб. Один на них жизнь попортил, другому – жизни нет без большого траха.
– И что, ему есть из кого выбирать?
– А то! У него каждый месяц – новая. Все время с разбитой мордой ходит.
– Причем здесь морда? Женщины его бьют?
– Не, мужики. Он их у них уводит, а они ему – в морду.
– Но он все равно через месяц находит новую и снова получает свое?
– Ну да. Остановиться не может. Некрофил.
– Некрофил? Надеюсь, ты что-то путаешь.
– Ничего не путаю. Без баб жить не может.
– Причем же здесь некрофилия? Откуда ты слово-то такое услышал?
– Он сам так грит. Я, грит, некрофил. Без бабы помру.
– Некрофилы трупы пользуют, а не помирают без секса.
– Чего-чего?
– Некрофилы пользуют покойниц. Он, наверное, просто дурак.
– Может, дурак, а может – пользует. Раз сам грит.
– Если бы он был некрофилом, то живые бабы его бы не интересовали.
– А может, он двуствольщик.
– К черту таких двуствольщиков. А чем же он баб берет? Вроде не красавец.
– Да бабам разве морда нужна? Им мужик нужен.
– И что же – он мужик?
– А то нет! Бабам-то лучше знать.
– Они не знают, они чувствуют.
– Да хрен их разберет, что они делают. Думать еще о них.
– А чем они перед тобой-то провинились? Ты ведь сам свободы хочешь.
– Свободы хочу. А перестать думать о бабах – не могу.
– Понятно. Но только что ты сказал, что не хочешь о них думать.
– Не хочу. Но не могу перестать.
– Известный человечеству тупик. Кто-то впадает в тихое помешательство, кому-то крышу сносит по полной, кто-то начинает убивать каждого встречного или каждую встречную с опостылевшим ему цветом волос или глаз. Некоторые в конце концов женятся. От них еще никто ноги не унес.
Разговор о женщинах между не самыми трезвыми из мужчин быстро принимал отталкивающие формы и перерастал в состязание сквернословов. На этом поприще Самсонов далеко отставал от собеседника и скоро совсем замолчал, лишь изредка поддакивая особо чудовищным обвинениям со стороны последнего. Оба полагали себя безвинными жертвами половых отношений и выстраивали на этом фундаменте хрупкую конструкцию женоневастничества, которая наверняка не смогла бы выдержать самого ничтожного испытания близостью с какой-нибудь заманчивой прелестницей, созданной специально для мщения со стороны Евиного племени роду Адама за все его преступления против чувственности и искренней веры.
– А этот, сексоголик, – с трудом управляясь непослушным языком спросил Николай Игоревич, – говорил, за что баб так обожает?
– Грил, – коротко и отрывисто кивнул Алешка. – Грил, за хороший трах все им прощает, а они им пользуются в хвост и в гриву.
– И его это устраивает?
– Угу.
– А тебе кто рожу разукрасил? Не за бабу, случаем?
– Не, – энергично замотал головой убежденный бирюк. – Так, отморозки какие-то.
– Отморозки? Просто шли мимо и от нечего делать заехали тебе по лбу?
– Ну. Я и грю, отморозки.
– Может, не просто так? Давай, колись.
– Не, просто так. Я им ничего не делал.
– Точно?
– Точно. Ничего.
– Совсем-совсем ничего? Молчал и смотрел в другую сторону?
– Ну, – замешкался с ответом прохиндей, – не молчал.
– Выступил перед ними с речью о пользе обезжиренного молока?
– Не, на хер послал одного. А че он выкобенивается?
– По какому же поводу он выкобенивался? Просто так?
– Подумаш, задел слегка.
– Что задел?
– Да бабу его плечом задел.
– Сильно задел? Она на ногах-то устояла?
– Да что ей сдеется! Устояла. А этот кобель давай в бутылку лезть.
– Здесь ты его и послал.
– По полной послал. Не хрен из себя целок строить.
– Сколько там мужиков-то было?
– Да не помню. Когда бы я их там посчитал?
– Больше двух?
– Куда там, больше. Одному я точно челюсть сломал.
– Откуда знаешь?
– Почувствовал, когда бил. Хорошо так пошло, с хряском.
– А это не твоя рука хряснула?
– Не, рука целая. На, смотри.
Алешка покрутил перед носом у Самсонова растопыренной пятерней в доказательство истинности беспардонного утверждения.
– Ну и как, ты доволен?
– А чего мне? Вишь, лоб только ободрали. Жлобье гребаное.
– На фига ж тебе понадобилась вся эта катавасия?
