Сны не беспокоили репортера, совесть не шевелилась и не делала ему больно, но забытье все равно показалось Николаю Игоревичу противным, словно ниспосланным в наказание. Пробуждение получилось гораздо худшим: не от пения птиц и волшебного аромата благовоний, а от остановки дыхания вследствие удушья. Толком еще не проснувшись, Самсонов сел на заскрипевшей раскладушке, раз за разом хватая ртом воздух и смутно осознавая печальную реальность, а именно – полное отсутствие воздуха. С каждым судорожным зевком легкие наполнялись не живительным кислородом, а удушливым дымом, как будто квартира за ночь успела провалиться в преисподнюю. С трудом встав на ноги и предпринимая нелепые усилия защититься от дыма потными ладонями, Николай Игоревич начал мелкими шажками перемещаться в сторону двери в общий коридор. По крайней мере, ему казалось, что он движется именно в этом направлении, хотя нащупав в темноте препятствие, журналист понял, на его пути стоит стена, лишенная какого бы то ни было намека на дверь в том самом месте, где дверь имелась еще несколько часов назад. Мистические настроения никогда не овладевали Самсоновым с такой впечатляющей силой, и попытки привлечь здравый смысл для овладения собой не приносили результата. Пока лишенный надежды журналист шарил руками по глухой стене, кто-то стал жестоко барабанить в наружную дверь, ведущую в подъезд. Видимо, соседи уже вполне осознали нависшую над ними опасность и пытались принять посильные меры. Оставалось только понадеяться, что и пожарных они не забыли вызвать. Сознание, без всякой охоты вернувшееся было к сумрачной личности несостоявшегося скандального репортера, игриво и беззаботно стало покидать его, словно найдя себе более важное предназначение. Опираясь обеими руками о стену, Самсонов медленно опустился на четвереньки и в таком положении, оставаясь в одних трусах и футболке, отправился в долгий путь через комнату в предполагаемую сторону окна. Добраться до желанной цели оказалось сложно: журналист по-прежнему ничего не видел и ориентировался только по дуновениям свежего воздуха сквозь не заклеенную на зиму раму. По крайней мере, ему казалось, будто он ощущает эти дуновения.
Тем временем соседский стук в дверь коммуналки перерос в характерные звуки взлома. Заскрежетал металл, затрещало и застонало дерево, что-то упало в коридоре, и квартира наполнилась топотом множества тяжелых ног. Самсонов, казалось, уже разглядел светлый квадрат окна в дымной темноте и упорно полз к нему на четвереньках, повинуясь великому инстинкту выживания. Его разум окончательно сдался обстоятельствам непреодолимой силы, и даже звуки выламывания двери в комнату не привлекли внимания журналиста в той мере, в какой он всецело и самозабвенно отдавался продвижению вперед, в сторону, противоположную правильной. Репортер пытался добраться до окна, даже когда его грубо схватили сзади за футболку и поволокли прочь из квартиры. Тянул руки назад и скоблил голыми пятками пол, пытаясь всеми силами затормозить движение прочь от поставленной цели.
Все усилия Самсонова пропали даром, и спустя несколько минут он стоял на улице, босой, на снегу, укутанный в чье-то одеяло, и усиленно дышал в прозрачную маску, надетую на его недовольную жизнью физиономию. Глаза его пожирали второй этаж скромного желтого дома на два подъезда, из окон которого уже начали вырываться языки пламени. Крутились маячки на крышах пожарных машин и "скорой", пожарные в касках и в куртках со светоотражающими полосками ходили взад-вперед, кричали и ругались. Близлежащий колодец на тротуаре был открыт, из него торчал гидрант, и толстый шланг тянулся в распахнутую дверь подъезда. То ли крепление шланга было негерметичным, то ли сам он прохудился, но тонкая струя воды била далеко в сторону из этой конструкции и поблескивала в осеняющем ее с противоположных сторон разнокалиберном свете.
Злые жильцы продолжали выбегать из обоих подъездов пострадавшего дома и громко кляли на чем свет стоит алкоголиков вообще и Самсонова в частности. Бедолага совсем замерзал, ему дали пожарную робу и сапоги, он облачился в них, натягивая дрожащими руками грязные штаны на дрожащие ноги, и тоже тихо ругался. В отличие от всех окружающих, он не адресовал свою ругань кому-нибудь конкретному, а проклинал, надо полагать, свою несчастную жизнь в целом.
Наконец, из подъезда вынесли друг за другом трое носилок, прогибающихся под тяжестью тел Алешки и его своеобычных гостей. Физиономии всех троих казались совершенно черными, но лица были открыты обозрению, и вынесли их головами вперед, из чего Николай Игоревич вынес умозаключение о сравнительно удачном исходе приключения. Носилки проплыли сквозь толпу зевак к машинам скорой помощи и исчезли в них, затем и сами машины тронулись с места и исчезли за поворотом.
– Ну, алкаш, богу молись, – весело крикнул журналисту проходящий мимо пожарный в закопченной и мокрой робе. – Еще пять минут, и с архангелами бы сейчас общался!
