– А как молиться?
– Ну, как люди молятся, – растерялась тетя Наташа. – Слова-то сами по себе не так и важны, главное – чтобы они от души шли.
– Я не молился никогда.
– Это ничего, кто из нас молился-то? Всю жизнь ходили по земле неприкаянными да семечки перед ликом Господа лузгали. Ты научишься, это просто – не держи за душой ничего черного и проси милости у Всевышнего. К исповеди сходи, причастись, свечку поставь за упокой Машенькиной души.
– Я ведь некрещеный.
– Как некрещеный? – изумилась тетя Наташа, крестившаяся в конце восьмидесятых в один день с дочкой. – Разве можно так? Покрестись немедленно, что ты!
– Не верю я в Бога, зачем же креститься. Кого обманывать? Если Он все видит, лучше уж так все и оставить, чем ложно веру принимать.
– Так если ты боишься перед Его лицом лгать, значит веришь?
– Не верю.
– Как же не веришь, если думаешь, что Он все видит? Кто Он, если ты не веришь?
– Не верю, но хочу поверить. И боюсь.
– Чего ты боишься, Володя?
– А вдруг Бог действительно есть? Я ведь всю жизнь прожил, не веря. Что же со мной будет, когда умру?
Тетя Наташа придвинулась еще ближе к страдальцу и еще плотнее сжала ладонями его нервно подрагивающие руки.
– Ты не бойся, Володя. Опомниться никогда не поздно. Я же говорю тебе: прими святое крещение, ходи в церковь, причащайся, исповедуйся, живи по заповедям, моли Всевышнего о прощении, и спасешься. Ты ведь не виноват, время такое было. Никто не верил. Но некоторые ведь и церкви рушили, а ты просто жил себе и жил. Хоть и не верил, но не обманывал, не крал, не убивал – смертных грехов на тебе нет, остальные можно при усердии отмолить.
– Обманывал часто. Крал иногда по мелочи – на работе, конечно, не в магазине и не на улице.
– Ладно, не убивайся, – беззаботно махнула рукой тетя Наташа, но быстро вернула ее на прежнее место. Нельзя так. Это все пустяки – людям ты вреда не делал.
– Да Бог ведь все видит и все знает. Вот и Машу прибрал мне в наказание.
– Не надо, Володя. Нельзя так. Нельзя себя винить – на все Божий промысел.
– Как же мне себя не винить? А кого мне винить? До Бога высоко, он милостив и справедлив. А я здесь, грешник, в своей грязи барахтаюсь. Один. Теперь один. Уж и не помню, сколько лет был вдвоем, а теперь вдруг один. Подумать страшно.
– Я очутился в сумрачном лесу, – неожиданно для самого себя подумал вслух Полуярцев-младший.
– В лесу, в лесу, – поспешно закивал головой вдовец. – Страшно в лесу одному. Нельзя придти к Богу в старости из страха перед посмертной карой. Не простит Он меня. Нужно поверить и перестать бояться смерти, а я не могу. Все время боюсь.
– А ты поверь, Володя. Простит, обязательно простит, если искренне раскаешься.
– Да я и раскаиваюсь, но из страха. И все равно не верю, словно порчу на меня навели.
– Ты, Володя, язычество свое бросай. Нет ни порчи, ни сглаза – есть только наказание Господне за неправедную жизнь и упорство в грехе. Главное ты понял: Бог есть. Теперь ты должен сделать следующий шаг: не нужно бояться смерти, нужно жить так, чтобы она стала великим благом, а не расплатой.
– Да я свое уже отжил. Как я ни доживу оставшийся срок, ничего уже не исправлю.
– Нет! Нет и еще раз нет! Уже битый час я тебе толкую – никогда не поздно опомниться. Пойми, теперь все зависит только от тебя. Смирись, приди в церковь, будь искренен и встретишь кончину с улыбкой. И снова встретишься с Машей.
Старший Полуярцев молча качал низко опущенной головой, отрицая каждое слово тети Наташи. Он не мог отказаться от прожитой жизни ради предстоящей смерти.
– Ладно, па, – произнес Андрей Владимирович. – Собирайся. Поедем ко мне. Я не оставлю тебя здесь одного.
Отец продолжал отрицательно мотать опущенной головой, не желая слышать никаких слов, кроме собственных. Они наполняли его сознание до отказа и мешали дышать. Вдовец постепенно перебирал в памяти всю свою жизнь, и со временем жена занимала в ней все больше и больше места, не оставляя места сыну и внукам. Продолжать жизнь после нее казалось совершенно невозможным.
– Ты меня слышишь, па?
Отец по-прежнему молчал, глядя в стол. Дядя Сережа стоял у двери в пустую спальню, скрестив руки на груди. Сын посмотрел на тетю Наташу. Та не отводила взгляда от понурого зятя, хотя видела только его затылок. По истечении нескольких минут тишины вдовец поднял голову и обвел родственников бессмысленным взглядом. Казалось, он не видит причин присутствия иных людей в опустевшем семейном гнезде. Все виделись ему посторонними в комнатах, десятилетиями служивших убежищем неразлучной пары перед лицом огромного мира.
Андрей Владимирович встал, отошел в сторонку, извлек из внутреннего кармана пиджака сотовый и вполголоса вызвал машину к подъезду. Затем вернулся к отцу и осторожно взял его под мышку:
– Пойдем, па.
– Куда? – встрепенулся старший Полуярцев.
– Ко мне, – в очередной раз сказал младший. – Зачем тебе оставаться здесь одному? У нас дома поживешь, займешься внуками, Лена обо всем позаботится.
– Лена? Разве она занимается домом?
