Преподавательница математики, мать ни разу не подсказала сыну правильного решения задаром. Иногда он сидел до поздней ночи со слипающимися глазами, с бессильной искренностью пытаясь понять ее объяснения, случалось – так и шел наутро в школу с невыполненным домашним заданием. Вечером мать проверяла, получил ли он двойку, и если дневник сохранял девственную чистоту, сама устраивала ему грандиозную Варфоломеевскую ночь, выматывая все силы и силком принуждая сына победить непокорный предмет. Учился он хорошо по всем предметам, но при этом литературу и историю воспринимал чем-то вроде развлечения, а алгебру с геометрией, физику и химию в сокровенных мыслях проклинал денно и нощно. Мать, напротив, презирала за никчемность гуманитарную сферу деятельности и раздражалась очевидной неодаренностью отпрыска в отношениях, полезных для общества. Повзрослевшего сына, желавшего поступить на истфак, она долго пытала вопросами о причинах, побуждающих его заниматься не делом, а тем, чего нет. В ответ он пускался в бесконечные рассуждения о национальном чувстве и воспитании гражданской ответственности, но не встречал понимания. Мать полагала фундаментом того и другого развитие точных наук и технологий.
"Фокус" вкатился во двор дома, Полуярцевы выбрались из него, причем, старший сделал это самостоятельно, почти с легкостью. Машина задним ходом выбралась на улицу, а отец и сын вошли в открывшуюся им навстречу дверь. Лена поцеловала свекра в щеку и произнесла несколько слов соболезнования, потом обняла мужа. У нее за спиной смирно стояли восьмилетние близнецы Гордей и Савва. Они уже знали, что бабушки не стало, и не понимали, как такое оказалось возможным. Дед внуков не обнял и как бы не заметил, молча направился в комнаты, неуверенно проходя через двери. Задумывался о том, правильно ли он помнит план сыновнего дома. Оказалось – правильно.
– Как он? – тихо шепнула Лена, в тайне не только от вдовца, но и от сыновей.
– Ничего, – пожал плечами Андрей Владимирович. – Держится. Могло быть хуже.
Младший Полуярцев хорошо помнил отношения родителей, озадачившие его в период полового созревания. Именно тогда он осознал, что главой семьи является мать, хотя отец зарабатывал больше, как и положено типичному отцу семейства. Деньги он полностью отдавал жене и потом просил их у нее на собственные надобности так же, как и его сын. Мать сама принимала решения о целесообразности тех или иных трат – могла выделить сумму больше запрошенной, но чаще производила существенный секвестр или отказывала начисто. На свои дни рождения муж и сын получали щедрые подарки, веселые поздравления и редкостное угощение. Существовали особые пироги с вишней, которые вкушались строго с интервалом в полгода – в честь очередных годовщин появления на свет представителей мужской части семьи. Дату рождения матери сын не знал ввиду ее абсолютной секретности. Она не видела поводов для торжества в наступлении очередного дня, каким бы числом он ни обозначался. Рассказывала иногда о своей уверенности в том, что возраст можно заколдовать, если не вспоминать о нем.
Родители никогда не спорили друг с другом. По крайней мере, Андрей Владимирович не помнил ни их споров, ни, тем более, ссор. Иногда возникало несогласие или взаимное непонимание, но они не перерастали во что-либо более серьезное. Просто мать с самого начала, буквально в течение минуты после зарождения несуразицы, безапелляционно произносила последнее слово в дискуссии, и отец замолкал. Понимал бессмысленность и бесперспективность разговора. Наверное, опыт совместной жизни научил его простой истине – жена никогда не ошибается. То есть, он мог в душе полагать, что она не права здесь или там, но сама супруга всегда считала иначе, и изменить ее убеждение не мог никто. Не могли даже ее собственные родители, пока жили на белом свете. Пытались уговорить ее не связывать жизнь с неудачником, после свадьбы время от времени повторяли ей в разных ситуациях "вот видишь!", но упрямица оставалась при своем непоколебимом мнении.
Со стороны не все замечали, но она не мыслила себя без мужа и сына. Предположение о возможности брака с другим заставляло ее смеяться. С другим? Кто этот другой? Чужой человек, не знающий ее так, как Володя? Не понимающий причин ее странных поступков, как не понимают их все, кроме мужа? Зачем ей другой мужчина, если есть этот, способный вытерпеть многое ради того, чтобы и впредь жить рядом с ней? Мужчина, способный сказать любому в глаза все, что сочтет нужным, и поступавший так не единожды в своей жизни, но уступающий ей во имя никому не понятного чувства привязанности?
