Розальба забралась в машину, закрыла дверь и, усевшись рядом с Анной, не глядя на нее, тихо произнесла:
– Анна, мы не должны терять надежды.
– Почему? – Анна приподнялась, распахнула дверцу и выскочила из машины. От холода у нее перехватило дыхание. Она сразу закоченела, пальцы на ногах онемели.
Сотни людей стояли в ожидании. По большей части женщины и подростки – они застыли у ограждения, прицелившись телефонами. Анна почувствовала, что знает, кто пришел из сострадания, а кто – за фотографиями. В голове был порядок, общая картина представлялась ясной. Только она одна здесь знала, что на самом деле произошло, и это помогало ей сохранять контроль. Закрывшись в молчании, она ожидала вердикта.
Розальба последовала за ней. Стояла, переминаясь с ноги на ногу и не спуская с нее глаз. Было так холодно, что выдыхаемый воздух мгновенно превращался в облака пара. Гвидо сидел рядом с водителем снегоуборщика. Бросив на нее короткий взгляд, он спустился и пошел к руководителю группы волонтеров. Они быстро о чем-то заговорили. Гвидо жестикулировал, постоянно проводил рукой в перчатке по голове, поправляя шапку. Потом подошел к ним с Розальбой:
– Я еду.
– Куда? – глухо спросила Анна.
– Ее доставят в одно место в паре километров отсюда, где может приземлиться вертолет.
– Я тоже еду, – заявила она.
– В этом нет необходимости. Даже наоборот, тебе лучше остаться здесь на случай…
– Я тоже еду, – отчеканила она.
Гвидо не ответил. Розальба взяла ее под руку, поддерживая. Они сели в джип, внутри которого было почти тепло. Машина медленно тронулась с места. Через маленькое мутное окошко Анна видела обращенные к ним лица людей из толпы. Сидевший рядом с Гвидо карабинер с тонкими усиками и южным акцентом проговорил:
– Ее нашли к западу отсюда, в десяти километрах от поселка. У нее гипотермия.
Гвидо снял перчатки, вытер пальцами слезы.
– К сожалению, она без сознания, поэтому никакой информации о детях пока нет, – продолжал карабинер.
– Рядом ничего не нашли? – спросила Розальба.
– Нет, и снегопад все только усложнил: следы быстро заметает. Но перспективы у нас хорошие: площадь не такая большая, и с помощью волонтеров мы всю ее прочешем. – он повернулся к Анне: – Мы их точно найдем, синьора.
– Живыми? – спросила она, прикрыв глаза.
Розальба, Гвидо и карабинер все втроем едва заметно вздрогнули в унисон, как бы отпрянув от вопроса.
– Не говори так. – Гвидо придвинулся поближе.
Анна рванулась назад, скрестила руки на груди:
– Не смей ко мне прикасаться!
Джип на что-то наехал, и она качнулась, потеряла равновесие. Из рации донесся металлический голос:
– Мы на месте.
Карабинер наклонился к водителю, тот ответил:
– Через минуту.
– Через минуту, – повторил карабинер в рацию.
Розальба, пряча лицо от холода, подтянула вверх воротник куртки; виднелись одни глаза, неотступно следившие за Анной. Машина остановилась, они все вышли и двинулись гуськом. Высокие тонкие сосны – против света казалось, что они стоят сплошной стеной, – нависали с двух сторон. Если дети где-то в этих зарослях, их не найти. Снег прекратился, воздух стоял сухой, колючий, луна нависала прямо надо головой. Вертолет в пятидесяти метрах впереди шумно крутил лопастями. Вокруг – человек десять мужчин и четыре женщины из Красного Креста.
Анна какое-то время искала ее глазами, Гвидо же увидел сразу. Ее уложили на спасательные носилки – что-то вроде длинных санок на колесиках. Из-под серебристого покрывала виднелась лишь голова. Анна прибавила шаг, чтобы обогнать Гвидо, но он в своих ботинках убежал вперед. Остановившись перед Марией Соле, он коснулся ее лба. Лицо у нее было одного цвета со снегом. Голова повернута влево, глаза закрыты, губы синие, как у покойника, – но она дышала. Медсестра в узких черных очках сказала:
– Она на минуту очнулась, когда мы поднимали ее, а потом снова потеряла сознание. Дважды открывала глаза.
Гвидо казался воплощением страха:
– Что она сказала?
– Бессмыслицу. У нее ум помутился.
– Про детей не говорила? – спросила Анна.
Розальба втиснулась между ней и Гвидо.
– Мы не смогли ничего разобрать, – вздохнула медсестра. – Какие-то бессвязные слова.
Гвидо так и держал руку на лбу Марии Соле.
– У нее низкая температура, – произнес он.
– Да, тридцать четыре и семь, – подтвердила медсестра. – Надо ехать.
Гвидо, приблизившись к медсестре, пробормотал:
– Она говорила мне, что беременна.
Та кивнула, а Розальба поглядела на Анну. Потом и медсестра, не сдержавшись, стрельнула в ее сторону глазами. Анна ненавидела эти взгляды, эту стоящую за ними мощь женской солидарности, идею, что, мол, этим все объясняется. Она бросилась вперед, схватила Марию Соле за горло, вонзила ногти в кожу. Лицо у той сморщилось в гримасе боли, голова дернулась. Гвидо кинулся на перехват, схватил Анну за запястья, встал между ней и носилками:
– Ты что делаешь? С ума сошла?
Анна подняла руки к голове, словно собиралась рвать на себе волосы, и испустила пронзительный крик, который заглушил вертолет и эхом разнесся по всей долине, как вой дикого зверя. Двое мужчин подхватили носилки и понесли их к вертолету, медсестра пошла за ними.
