– Пойдем отсюда, – решила она. Икота не проходила, и нарастала клаустрофобия. Хавьер со своими признаниями рушил ее планы, перечеркивал все добрые намерения.
Они заплатили на кассе и вышли. Улицы кишели людьми, витрины сверкали. Казалось, все счастливы, в опьянении от субботнего шопинга. На душе легко, в карманах густо, глаза разбегаются от мелочных желаний. Хавьер взял ее руку, сунул себе в карман. Они пошли быстро, против ветра, опустив голову. Шагали синхронно и с одинаковым волнением.
Центр закончился, и Хавьер увлек ее в проулок, спускавшийся к реке. Высоченные стены, кучи пластиковых пакетов по краям и на ветвях деревьев – инсталляция в духе Кристо. Они не успокоились, не снизили темп, шагали все так же быстро (словно именно эта скорость могла помочь им обрести покой), против ветра, рука в руке. Анна глядела на Хавьера: голова опущена, на глазах слезы. От ветра? От печали? Они прошли три или четыре километра. Голова на какое-то время отключилась, и, казалось, мыслей больше нет. Анна ощущала лишь свое движущееся тело и струящийся по нему пот – нормальный, здоровый пот от физического напряжения.
Они пришли к лестнице, которая поднималась в район по соседству с ее домом. Хавьер остановился, пригвоздил ее к обочине:
Анна помотала головой, усталым голосом произнесла:
– Я не могу, Хавьер, не могу.
– Шшш…
Хавьер прижал ее к себе, Анна ощутила биение его сердца, мокрую шею, аромат сандала. Потом он толкнул ее к стене, расстегнул плащ, и он отгородил их от мира – точно дом обнесли забором. Под прикрытием шерстяной материи они занялись любовью. Анна, не закрывая глаз, смотрела на окружавшую их панораму в рыжих и свинцово-серых тонах. Она уже серьезно начала к нему привязываться.
По лестнице она шла медленно, с трудом переставляя ноги. Ставни были прикрыты, свет едва просачивался. Она разулась, cбросила цветастое платье. Сняла макияж, стерла ватным диском помаду, умылась; заметила, что одна сережка где-то потерялась. Потом надела длинную кофту и босиком прошла в ванную в поисках какого-нибудь снотворного. Хотелось сбежать от этого дня, от прощания с Хавьером, от своей неотступной тревоги. Нашелся только миниас, но пить его, не зная дозы, Анна не решилась. В итоге она взяла из холодильника бутылку водки и растянулась на диване с видом на стену с полками. После трех глотков ей стало неуютно, и она переместилась в комнату детей. Улеглась на маленькой кроватке в позе эмбриона. Понюхала одеяло: тальк и масло
Габриеле – молчаливая жертва ее измены. Он в последние месяцы натерпелся, наглотался одиночества, разлуки с отцом. Сын и дочь – вот о ком она должна думать, а тоска по Хавьеру развеется. Просто нужно время, и все пройдет.
Она поплелась на кухню, поела арахиса с сухофруктами, стоя босыми ногами на ледяном полу. Спускался вечер, небо постепенно растворялось в темноте. Поставив на плиту чайник, она пошла в спальню за носками. В сумочке звонил телефон. Вибрировал – на беззвучном режиме – подвывая, точно ветер за окном. Номер был незнакомый. Анна уселась на кровать, скрестив ноги, и взяла трубку:
– Алло?
– Это я, – ответил женский голос, пронзительный, как си-диез.
– Кто это? – Анна отодвинула телефон от уха.
– Это я.
– Кто «я»?
– Ах, ну да, я же для тебя не существую, так ведь?
– Кто это? – нетерпеливо повторила Анна, потом поглядела на определившийся номер. Она понятия не имела, кто звонит.
– Это я, мать твою! – взвился голос.
– Мария Соле? – Анна ощутила раздражение: сейчас начнет возмущаться своим увольнением. Вся эта история с клиникой подминала ее под себя, точно лавина.
– ХВАТИТ!
– Что хватит?
– Что хватит, что хватит, бла-бла-бла, – передразнила Мария Соле. – Я только начала. Ну, кто рассказал Гвидо про нас с Аттилио?
– Послушай, Мария Соле.
– Нет, сейчас ты слушай меня, а я больше не могу!
– Я только хотела сказать.
– Заткнись! Я тебе сейчас разложу все по полочкам. ЯСНО?
– Не кричи ты так, не надо.
– Раз кричу, значит, нужно! Засранка чертова. Ангелочка из себя строит. Заполучила его обратно, да? Довольна?
– Ты о ком вообще?
– О Гвидо. ГВИ-ДО. – Она явно говорила на ходу, Анна слышала ее прерывистое дыхание, а шаги звучали как-то странно: Анна не могла расшифровать этот глухой, невнятный шум. – Если б ты не рассказала ему про меня и Аттилио, может, он бы и не бросил меня.
– Вы думаете, все тут вокруг ваша собственность?
– Вы – это кто?
– Вы – это Мартани. Как он за свое держался, а?
– За что за свое? – Анна все время теряла нить разговора.
– Он взял меня на работу, только чтобы я ему сосала!
– Э-э-э…
– Аттилио. Ох как ему нравилось. Но он был просто ненасытный, знаешь ли.
– Слушай, если у тебя что и было с моим отцом, я знать не хочу. Меня тошнит от этого.
