— В общем, — подытоживает «охотница», приподнимаясь, чтобы смачно отхлебнуть янтарной жидкости, но уже без церемоний прямо из горла, — намаялась я с ним. Адский труд.
— Вряд ли ты отдаешь себе отчет в том, что такое «адский труд» на самом деле. Давай я помогу тебе с терминологией. Бл*дский труд — самое то.
— Ой, иди нах*й, еще ты меня не осуждала...
Блондинка, ничуть не обидевшись, снова приложилась к бутылке. Тонкая карамельная струйка вытекла из уголка рта и покатилась по шее в декольте. Света сглотнула и небрежно вытерла губы тыльной стороной ладони, размазывая нюдовую помаду.
Элиза смотрела на эту красивую молодую девушку и...ничего не чувствовала. Даже жалости. А та сейчас выглядела именно жалко. Повержено. Отталкивающе.
— Зачем ты пришла, Света?
— Не знаю, — ответила она просто, дернув одним плечом и принимая сидячее положение, чтобы удобнее было пить.
— Ты не кажешься глупой и инфантильной. Это не импульсивный порыв.
Света расхохоталась, откинув голову назад и сверкая ровным рядом зубов.
А Элиза все так же равнодушно и безэмоционально смотрела в ее невероятные голубые глаза, которые после слез и повышенного градуса в крови приобрели удивительный фиалковый оттенок.
Они пробыли в тишине довольно долго. Может, полчаса. Может — больше.
А потом гостья тихо заплакала, признаваясь:
— Я не могу его забыть. Всех сравниваю с ним. Не вижу выхода, схожу с ума, зная, что уже ничего не вернуть, и я сама виновата...
И прозвучало много других признаний. Искренних, глубоких, отчаянных. Сломленная безответной любовью женщина рассказывала ей свою историю, и Элиза молча слушала. Это было единственное, чем девушка могла помочь. Больше никаких ресурсов в ней не было. Даже сочувствия. Ни капли. Не было.
Потому что она сама сейчас была в ситуации хуже, чем собеседница.
Только ее агония была безмолвной и горела синим пламенем глубоко внутри, где адовы черти пиршествовали подаваемыми лакомствами — муками вины, одиночества и никчемности.
— Тебе пора домой, — Элиза взглянула на вспыхнувший очередным входящим вызовом экран мобильного, который лежал у бедра горевавшей, и часы на нем показывали начало двенадцатого.
Света залпом прикончила крохотные остатки рома на самом донышке и пьяно выдохнула. Высохшие дорожки потекшей туши и растрепавшиеся волосы делали ее какой-то совсем беззащитной. Элиза выведала адрес и вызвала такси со своего телефона. Пока машина подъезжала, она накинула на себя кардиган и обулась в первые попавшиеся ботинки, после чего помогла незваной гостье встать, одеться и под руку добрести до лифта. На последних этажах блондинка снова разговорилась:
— С ним никто не будет счастлив, потому он сам очень несчастный. Бесчувственный. Бессердечный... — видимо, эпитеты закончились, и она всхлипнула от досады. — Я же даже Руслана пыталась соблазнить, думала, они похожи, смогу обмануть себя...
— Наверное, это все-таки одержимость, а не любовь. Я уверена, на свое ты еще наохотишься, — изрекла прагматично Элиза, когда они оказались на улице.
Света плюхнулась на заднее сидение и позволила девушке закрыть за ней дверь. На этом фееричная встреча должна была быть окончена, но бывшая пассия Разумовского опустила стекло и нагло заявила:
— Ты всё же дура, понятно?! Совсем *банутая! Я бы выгнала тебя в тот же момент, а ты... Говорю же, вы с ним похожи... Но даже это тебе не принесло победы, ясно? Дура!
И рассмеялась скрипуче из последних сил.
Иномарка выехала за ворота, и те с натягом и небольшим грохотом закрылись.
Элиза очень надеялась, что видит эту особу последний раз.
Снова валит снег, но в этот раз хлопья густые и крупные. Через неделю Новый год... Как же быстро пролетело время. А кажется, словно они только вчера расписались в загсе прямо в канун праздника.
Девушка поднимает голову в темное небо. И вынужденно закрывает глаза, получив пригоршню мокрых комочков прямо на слизистую.
Господи, что же делать со всем этим? Как оттолкнуться от дна?.. Почему этот коматоз не отпускает столько времени?.. И что за абсурд с ней сегодня произошел?
Холод отзывается в теле крупными неприятными мурашками. Приходится, поплотнее закутавшись в тонкий кардиган, возвращаться домой.
Она задумчиво бредет внутрь и наблюдает за горящими красными цифрами табло. Кто-то спускается. Третий-второй-первый. Писк датчика. Двери разъезжаются.
И Элиза застывает изваянием, в ужасе округлив глаза.
На полу кабинки, держась за живот, лежит та самая беременная от Карена девчонка. Мертвенно бледная, словно бескровная, и с искаженным от боли лицом. Взгляд непроизвольно скользит вниз и натыкается на алое пятно, медленно расползающееся между ее расставленных ног на светлой трикотажной ткани, и от этого зрелища позвоночник прошибает ледяным ознобом. Элизу так жестко триггерит, что она неосознанно отшатывается, теряя равновесие и падая на сверкающий кафель.
И двери снова плавно сползаются, образуя железный занавес между ними…
«…не прощайся
мы с тобой прочно сшиты
в сотый раз друг друга поставим в блок
и живи да радуйся
снова квиты
самый трудный
самый больной урок…»
Мисанова
