— Я не знал… Клянусь, я не знал, — донесся сокрушенный шепот Аракеляна. — Сначала о болезни. Потом — о беременности. Я бы не позволил… Она специально скрывала до критического срока, когда даже здоровым женщинам аборт противопоказан, а ей — и подавно. Господи, я так хочу, чтобы эта мелкая сучка выжила, чтобы собственноручно придушить её за такую беспечность! Пренебрежение собственной жизнью! Кому нужна такая жертва?! Я никогда не хотел ребенка! Я хотел, чтобы эта дура была счастлива со мной…
Элиза сжала зубы и зажмурилась, кожей чувствуя неподдельную боль и безысходность его слов. Это отчаяние, разъедающее нутро.
Значит, он её любит. И испытал на собственной шкуре горечь бед, ранее причиняемых другим. В это верилось с трудом, но вот же — Карен, сгорбленный, сломленный, убитый… Такой до дрожи несчастный и одинокий. Рядом — никого нет, никто не разделяет с ним эту вселенскую тоску.
Чего стоят его деньги и связи, когда жизнь любимой женщины ускользает сквозь пальцы? И он бессилен. Ничтожен перед этим обстоятельством.
Чуда не случилось. Ангелину не спасли. Она впала в гипоксическую кому и скончалась от большой потери крови при таком диагнозе.
Зато девушка оставила частичку себя — семимесячную дочку, на удивление здоровую.
На Аракеляна невозможно было смотреть. Он был настолько потрясен и дезориентирован, что становилось страшно. Элиза безмолвно разделяла эту скорбь, потеряв счет времени. И прокручивала обрушившиеся на неё события по новой. Они словно придавливали гранитной плитой. Всё невыносимее и невыносимее.
Она встала, отложив стаканчик, и, мелко перебирая ногами, постаралась найти выход. Больничные стены давили, и это грозилось вылиться в очередную паническую атаку, которую девушка и так с огромным трудом поборола у лифта, а теперь уже не была уверена в своих силах.
Карен догнал её у самых дверей, когда Элиза собиралась бездумно переступить порог клиники, не соображая, что творит. Он бережно накинул ей на плечи свое пальто, а потом сжал плечи, привлекая внимание:
— Спасибо за всё… Мой водитель отвезет тебя домой.
Девушка кивнула в прострации, выходя с ним на улицу.
Пока машина неслась по пустынным ночным дорогам, Элиза не мигая смотрела в окно, не в состоянии до конца осознать, свидетелем чего стала.
Ангелина родила, рискуя собой. Отдала свою жизнь в обмен на жизнь дочери. И это был выбор.
А сама Элиза?
Сейчас в ушах стояла брошенная Роме в порыве злости фраза: «Я не хочу этого ребенка!».
И вот этот контраст двух полярно противоположных ситуаций её сломил. Окончательно. До основания.
Мать, которая убила себя, чтобы уберечь дитя.
Тварь, которая убила своё дитя.
Градус ненависти к собственной персоне достиг небывалых отметок.
Минуя злосчастный лифт, Элиза поднималась на тридцать седьмой этаж пешком, время от времени останавливаясь, потому что задыхалась. От боли и пережитого страха. Чудовищных инсайтов, которые словила.
Она не ожидала увидеть мужа прямо на пороге. Но Разумовский материализовался сразу, как только девушка вошла. Преградил ей путь и уставился с такой ледяной яростью, что Элиза невольно замерла на месте.
Никогда она не видела его…таким.
— Где ты была?
Язык отказывался шевелиться.
— Где ты была, Элиза? — он приблизился почти вплотную, обдавая жарким гневным дыханием. — Телефон оставила дома, дверь почти нараспашку, на полу валяется бутылка рома… Четвертый час ночи! Ты хоть понимаешь, насколько это ненормально?! Вести себя так беспечно, словно ребенок! Что с тобой такое?!
Ей хотелось сказать. Очень хотелось.
Не кричи на меня. Обними. Просто обними.
Я всё знаю, Рома, я очень виновата. И мне нет оправданий.
Но обними, пожалуйста, обними…
Вместо этого он грубо взял её за руки и дернул на себя. Пальто с шумом упало на пол, а они оба уставились на окровавленные ладони. Картинки одна за другой сменялись перед глазами — снова Ангелина в крови на полу, безжизненность на лице, медики, хаос вокруг.
Умерла. Умерла. Умерла.
Тошнота стремительной волной подступила к горлу, и Элиза со всей оставшейся еще в ней силой оттолкнула Разумовского, бросившись в туалет.
Её рвало нещадно и долго. И даже когда желудку нечего было извергать, болезненные спазмы продолжали терзать изможденное тело. Одолевшая крупная дрожь вынуждала стучать зубы. Холодно, невыносимо холодно.
Рома придерживал голову, помогал, растирая ладони. А потом поднял на руки и отнес в душ, где раздел и поместил под горячие струи. Вода смысла кровь, постепенно согрела, но Элизе никак не становилось легче. Даже забота мужа сейчас казалась ей наказанием.
— Приходила Света, жаловалась, что не может тебя забыть. Твои запасы алкоголя пострадали совсем немного. Когда я её проводила, нашей беременной соседке стало плохо, пришлось вызвать бригаду и поехать с ней, — тихо оповестила девушка, когда он помогал ей вытереться полотенцем. — Она скончалась. Родила дочь и умерла.
Рома молчал. Продолжая плавные движения махровой тканью. Подал ей банный халат.
А Элиза смотрела ему в лицо с мольбой.
Что, даже сейчас не обнимешь? Ты прав, всё равно не заслужила.
