— Эй! — она резко повернулась к нему корпусом, моментально потеряв весь запал насмешливости. — Полегче! Ты себе и представить не можешь, как я вредничаю! И причем тут гордость?
— Значит, объясни.
— Нечего объяснять. Я просто не ем уличную еду. Никакую. Вообще. Без разницы — это забегаловка за углом или фешенебельный ресторан.
Теперь и в его глазах отразилось удивление. Роман снова обвел взглядом сначала кастрюлю, потом пресловутые пакеты с ужином и вернулся к Элизе. Вот примерно так же на неё смотрели все родственники и знакомые на любом торжестве, где люди с удовольствием уплетали за обе щеки красиво оформленные блюда, а сама она ограничивалась сыром и оливками или маслинами. Ну, у каждого есть свои пунктики. Девушка не воспринимала пищу, приготовленную чужими руками. И, да, это изрядно осложняло существоание. Имея многочисленную родню, у которой постоянно есть повод собраться и что-то отметить в различных заведениях, Элиза стабильно выслушивала причитания взрослых теток и подтрунивания ровесников. Вторые то и дело подкидывали ей в тарелку чистые салфетки, желая приятного аппетита.
О, ну, конечно, в силу всего того поверхностного, что Разумовский о ней знает, он может не поверить и посчитать, что таким образом девушка выкобенивается. Трогает ли её такой расклад? Ни капли.
Но этот мужчина снова отличился.
— Хорошо. Тогда я приму душ, и мы поужинаем твоим супом.
В отличие от него, Элиза эмоции держать в уезде не умела. Рот сам собой приоткрылся в немом изумлении и продолжал принимать воздушные ванны даже после того, как Роман вышел из кухни.
Когда он вернулся, на столе уже были разложены принесенные им контейнеры, хлеб и несколько закусок, которые она нашла в холодильнике. Молча опустила перед ним дымящуюся тарелку, после чего разместилась напротив со своей порцией.
— Вкусно, молодец, — произнес после пары ложек.
— Когда готовишь с любовью, всегда так, — с нескрываемой издевкой уронила девушка, вновь взбешенная этим его одобрением а-ля патрона, который не пуля, а покровитель. — А для себя я всегда готовлю с любовью.
После подчеркнутого «для себя» его губы дрогнули в усмешке. Он поднял на неё взгляд и очень странно выдал:
— Не сомневаюсь.
Это замечание Элиза оставила без ответа.
И, вообще, её почему-то стало напрягать общество Разумовского. Неприкрытое природное превосходство, сквозившее в каждом жесте и слове… И какая-то редкая ментальная непробиваемость. Нечитаемость.
— Утоли мое любопытство, — заговорил Роман, закончив. И так и не притронувшись к ресторанным блюдам. — Чем ты измельчала мясо? Наверняка и магазинный фарш тебя не устраивает как таковой, поэтому эту версию я отсеиваю. А на моей кухне пока нет мелкой техники, не успел обзавестись.
Ну, и откуда в нем эта тотальная проницаемость?.. Какой нормальный мужик озаботится технической стороной вопроса приготовления пищи? Только псих, любящий всё контролировать и быть в курсе малейших подробностей.
— Мне кажется, это очевидно, — пожала плечами, — рубила ножом до нужной консистенции. Кстати, так всегда вкуснее. Пусть и больше усилий, но действительно вкуснее, чем перекрученное мясо.
— Познавательная информация. Спасибо за ужин, Элиза.
И уже в дверях:
— Завтра днем придет домработница. За исключением готовки она делает абсолютно всё. Это к тому, что тебе не надо убирать, возиться с посудой и подобным. Ты здесь гость, и пусть тебя не смущает твой статус. Ничего в ответ ты мне не должна. И еще. Напиши список необходимых продуктов, их доставят курьером.
— Я в состоянии купить всё сама, благодарю за такую щедрость.
Да, голос прозвучал резко. Но она ни за что не позволит ему и в этом вопросе одержать победу, проводя черту между их финансовыми возможностями. И тем более…не признается, как её ошарашили цены в супермаркете на территории комплекса.
Разумовский одаривает Элизу уже традиционным укоризненным взглядом и молча уходит.
Кто бы сомневался, что он сделает всё по-своему? И в обед следующего дня упомянутая домработница принесла с собой два огромных пакета, объявив, что по настоянию Романа Аристарховича перехватила их у курьера на пропускном пункте.
Девушка это никак не прокомментировала.
Еще через пару дней в гостиную привезли диван. И вот тут-то она оторвалась по полной, перекочевав из спальни на него, твердо заявив, что это самое верное решение. Просыпаться на его, Разумовского, половине кровати, с ошеломляющим упоением прижимаясь к чужой подушке, Элиза больше не хотела. Кто знает, какие ещё финты девушка выдавала ночью, не контролируя своё тело? Вечный бич с самого детства — себе не принадлежать, как только уплывает в забытье. Слава Богу, что уходил мужчина задолго до её пробуждения, и она отгоняла мысли, что могла вот так же прижиматься к нему в бессознательности. Он-то этим не упрекнет, слишком благородный, но всё равно неприятно.
