Языком по его шее — то, что ей действительно понравилось. И внезапно следом — варварский глубокий укус. Как авторский десерт. Медово-горький. И будоражащая ответная реакция Ромы на её порыв — окаменевший, застывший, удивленный.
Смотрит по-новому, изучает, что-то прикидывает.
Она понимает, о чем этот размышляющий взгляд.
— Не смей меня жалеть…я готова… — и в подтверждение ерзает под ним, трется животом о его пах, подначивая.
Поцелуй-наказание. Чтобы знала своё место. Здесь он — главный. И не только здесь.
Но Элиза оспорит это утверждение.
Потом.
Когда наберется опыта.
А сейчас она сосредоточилась на своих эмоциях.
Рома входил медленно.
Странные и ни с чем не сравнимые ощущения…что её наполняют. Или… Дополняют. Как-то чертовски правильно. Возвращают когда-то потерянную часть, делая цельной.
Неминуемая вспышка боли.
Резкий выдох.
Его поцелуй-утешение.
Её укус-призыв к действиям.
Сначала медленный, ознакомительный танец размеренно движущихся тел. Дальше — чуть напористее, ярче. Позже — больше, стремительнее, сметающе.
Она цеплялась за него, царапала спину и плечи. Не знала, как унять бушующий ураган. Сама целовала. Прижималась к бьющейся жилке на его шее своими губами. С небывалой самоотдачей отдалась всему, что между ними происходило. Это нечто расцветало, словно прекрасный цветок.
И раскрылось под конец. Сначала размазанным финишем девушки — не таким поглощающим, как первый, что ожидаемо. А потом — и оргазмом Ромы, который принес ей не меньше удовольствия, чем собственное.
Поцелуй-послевкусие. Сводит с ума эта нежность.
Несколько минут отдыха, где они лежат на боку, так и не разъединившись.
А потом Разумовский покидает её, чтобы вскочить на ноги и подхватить Элизу, направляясь в ванную. Регулирует воду, снимает латексную защиту, на которую девушка таращится в неверии, изучая алые разводы, и выбрасывает в урну. А сам заходит в кабинку за ней и смывает с обоих следы недавнего безумства. Она падает лбом ему на грудную клетку в накатившей усталости. Наивысший жест доверия человеку.
Ей сейчас не хочется ничего анализировать и выискивать причины, приведшие к такому совершенно неожиданному исходу дня. Противоречивому, с одной стороны. И бесподобно восхитительному — с другой.
Скарлет была права. Надо думать завтра.
Да и как думать, когда тебя обнимают со спины, вжимая в себя?..
Расслабленная ладонь бессознательно гладит свежее постельное белье, кожа плеч покрывается мурашками от его дыхания. Сон неминуемо подступает, отяжеляя веки.
Но Элиза…не была бы Элизой…
— Он меня напрягает, Разумовский, — девушка слегка подается назад ягодицами, в которые упирается его достоинство.
— Не поверишь, — мужчина вжимается в неё еще сильнее, теплые губы касаются её уха, — ты напрягаешь его ещё сильнее. Спи, Элиза…
И на этот раз…она тоже повиновалась. Блаженно улыбаясь.
«Мы не были влюблены друг в друга,
мы просто предавались любви с отстраненной
и критической изощренностью и вслед
за тем впадали в страшное молчание…».
Х. Кортасар «Игра в классики»
Впервые с момента проживания в этом доме Элиза проснулась без будильника и раньше Ромы. Который всё так же прижимал её к себе, держа ладонь на девичьем животе.
Лежала с открытыми глазами, глядя на панораму только-только расстающегося с ночью города и думала о том, что Разумовский забыл зашторить окна. Мысль заставила улыбнуться. Непривычные ощущения плескались внутри, и было сложно поймать какое-то одно из них, чтобы сосредоточиться и проанализировать. Не получалось рефлексировать, да и не хотелось. Большая девочка, понимала, что делала. Чего кручиниться, если было безумно хорошо?
Буквально не дыша, она приподняла мужское запястье и завела его себе за спину, чтобы расположить на бедре хозяина. А сама медленно выскользнула, скатываясь с кровати. К счастью, он не проснулся.
Быстрый душ смыл тяжесть, одолевшую голову еще вечером. Девушка жутко не любила прически, после которых ныли натянутые корни волос, поэтому легкими массажными движениями сейчас пыталась исправить ситуацию. А потом Элиза отправилась в кухню и маленькими глотками выпила стакан воды, задумчиво постукивая ногтями по столешнице. Съела дольку лимона. Постояла еще немного. И решительно вошла в гостиную, поочередно выдвигая ящики комода и доставая оттуда свои вещи. Вспомнила, что белье так и осталось в спальне Ромы, и пришлось возвращаться за ним. На платье плевать, оно ей не принадлежало.
Рассвет, пусть и слабо, но уже заявлял свои права. Комната сплошь была рассечена лучами утреннего солнца, и этот эффект сыграл с девушкой злую шутку.
Она замерла прямо у изголовья, любуясь успевшим перекатиться на спину мужчиной. С большим интересом и скрупулезностью. Никогда еще Элиза не видела его таким расслабленным. Больным и взъерошенным — да. Но именно расслабленным — нет. А искрящийся мелкими яркими частицами воздух вокруг него придавал Роману Аристарховичу особый антураж. Создавал впечатление нереальности и возвышенности. Просто картина маслом.
И дополнял эту картину один занимательный элемент.
Гордо вздыбленный и прикрытый тонким одеялом.
