Старуха Нисбат не растерялась. Многозначительно моргнула она одному из родных покойного, и заранее приготовленная бутылка «Столичной» была предложена сторожу, дабы он мог как следует помянуть всеми уважаемого усопшего.
— Что же, помянуть можно… Отчего не помянуть? — сказал сторож. — Только покойничка вы мне все же покажите…
Не ожидая согласия растерявшихся родственников, сторож сам отвернул край савана и невольно попятился назад: перед ним, задрав кверху тощие, синеватые лапы, лежал… петух. Да-да, самый настоящий петух, утром приобретенный Сеидом Аббасом на колхозном рынке за тридцать целковых!
Родственники и друзья покойного стояли в почтительном молчании, горестно опустив головы. А старуха Нисбат смахнула набежавшую на глаза слезу.
Сторож с минуту колебался, но, нащупав лежавшую в кармане бутылку «Столичной», махнул рукой…
— Валяйте! — сказал он. — Так и быть. Пусть успокоит его аллах в селениях праведных! — И пропустил процессию к заготовленной свежей могиле.
Петуха захоронили с соблюдением всех обрядов.
Вечером пролетавший над домом Сеида Аббаса Азраил видел своими глазами, какие пышные поминки справлялись там. Одного только он никак не мог понять: откуда мог взяться на поминках сам «усопший»?
Говорят, что после этого случая все прочие ангелы не дают покоя Азраилу, преследуя его насмешками.
А что мог сделать один ангел, если его решили обмануть столько ловких и хитроумных правоверных рабов божьих?!
Рабы-то они рабы, но от них можно ожидать всякого подвоха!
Он высокий, сухой, остроносый. Волосы жесткие, густые, почти седые. Голос же совсем не соответствует росту: тонкий, со скрипом, чуть приржавленный. А лет ему приблизительно пятьдесят пять — шестьдесят. Он никогда не улыбается, не может улыбаться, всегда суров и смотрит букой. Представьте себе тощего, прямого, как сухостойная ольшина, человека, тщетно пытающегося изобразить лицом и телом своим, скажем, Илью Муромца. Вот вам и будет он самый.
Его можно часто видеть и на улице города и в Доме культуры, в кино, на базаре, в горсовете, на почте, в милиции — где угодно. Он вездесущий, этот угрюмый человек. И куда бы он ни пришел, там людям становилось не по себе. Если они до этого смеялись и были веселы, то сразу мрачнели; если они работали не покладая рук, то после него опускали руки; если люди были добрыми, то становились злыми; если же до приезда угрюмого кто-то был невесел, то, будьте спокойны, обязательно заплачет.
Я совсем не хотел называть этого интересного субъекта по той причине, что очень уж паршивая у него фамилия, тоже совсем какая-то несоответственная. Даже неудобно говорить — Прыщ. И каких только фамилий не бывает на белом свете! Только подумать — Прыщ!
Так вот, гражданин Прыщ, получая хорошую пенсию, отгрохал себе домик. Потом продал его. Потом отгрохал дом. И еще раз продал. После таких операций он потребовал, чтобы ему дали квартиру. И дали. Пытались не дать, но куда там!
— Вот как вы относитесь к народу! — заскрипел гражданин Прыщ в лицо председателю горсовета. — Значит, учтем. Мы и в центр дорогу найдем. Что ж, будьте здоровы… до поры до времени.
— Вы же продали собственный дом! — развел руками председатель.
— А вы хотели, чтобы я в коммунизм вошел собственником? Интересно! Идеология! И вы, товарищ председатель, собираетесь руководить обществом, воспитывать?.. Да… Это действительно, — поскрипывал он с мрачной улыбочкой, стоя и пристукивая пальцами по притолоке, собираясь уходить. — Идеология! Ты, председатель, бюрократ! — И ушел, угрюмо усмехаясь.
Он никогда не стеснялся в выборе выражений, будь перед ним молодой человек или старый, заслуженный или незаметный.
А через неделю из области — запрос, из Москвы! — запрос. И все по поводу «дела» гражданина Прыща. Пять раз заседал Озерский горсовет, пять раз отписывались, разводили бюрократизм, а в шестой раз дали-таки квартиру тому человеку, который не желает войти в коммунизм собственником, а желает войти туда со сберкнижкой ценою в двести тысяч.
После того, как гражданин Прыщ перестал быть собственником и стал на порог коммунизма, он посвятил себя целиком и полностью делу укрепления общества города Озерска и воспитанию молодежи. Такую он поставил задачу, поскольку делать ему было нечего. И стал воспитывать.
Шел как-то гражданин Прыщ по улице. Шел медленно, будто он очень тучный человек, переваливаясь. Шел угрюмо, посматривая исподлобья. И вдруг услышал — боже мой! — он услышал веселый, раскатистый смех. Навстречу ему — три комсомольца, веселые, жизнерадостные. Они что-то рассказывали друг другу наперебой и заразительно смеялись, прижимая книжки к груди.
— Непорядок! — сказал товарищ Прыщ. — Эй вы, хулиганы, стойте! — И он сам остановился перед ними.
Для ребят он будто вырос из земли. Ершистый парень с непослушными волосами вытаращил глаза и в ужасе прошептал:
— Пры-ыщ!..
— Где вы находитесь? Почему хулиганите?
— Мы не… — попробовал возразить ершистый парень.
— Ну? Возражаешь? Хорошо. Учтем. Заявляю в милицию. Пятнадцать суток.