— В таком случае извините, — говорит, — управляющий занят и принять вас не сможет.
— Ничего, я подожду…
Тогда этот самый помощник так, со значением отвечает:
— Он вообще все эти дни будет занят и принять вас, пока будет занят, не сможет.
— Это, — спрашиваю, — как понимать? Начинаем помаленьку забюрокрачиваться? Помаленьку от народа уходить за клеенчатые двери?
Спрашиваю тоже со значением. И, не сводя с него глаз, начинаю медленно опускать руку во внутренний карман.
Он у меня всегда при себе, во внутреннем кармане. Я без него никуда не выхожу, потому что великая сила в нем. Куда бы я ни шел, я обязательно засовываю его во внутренний карман, и тогда я за себя спокоен.
Помощник бросает на меня быстрый взгляд, чуть бледнеет и говорит:
— Какой вы, право… Подождите минуточку, доложу…
Управляющий хмурый и на меня не смотрит. Глядит в бумаги. Даже не предлагает сесть.
Присаживаюсь сам.
— Слушаю вас, — говорит.
Я ему говорю: каждому человеку завсегда чего-нибудь надо. Одному — одно, другому — другое, третьему — третье. Четвертому — одно, другое и третье. Сами же, дескать, в газетах пишете… И выражаю свою просьбу.
— Не могу, — говорит.
Потом поднимает на меня голову и еще раз для твердости говорит:
— Вот так, не могу! Квартиру вы только что получили, какую просили, — трехкомнатную. Вам на двоих более чем достаточную. На курорт только что ездили, и двух месяцев нет, как вернулись. Помощь вам уже оказывали, хотя вы в ней и не нуждаетесь. Зятю участок выделили, хотя это и противозаконно…
Я разъясняю, что выделили старшему, а теперь надо тому, за кем меньшая дочка…
— Все! Хватит. До свидания.
— Нет, не хватит, — говорю. — Вы, дорогой товарищ начальник, не имеете никакого полного права выгонять из своего кабинета служащего человека…
И медленно начинаю засовывать руку во внутренний карман.
Управляющий делает вид, что углубляется в важные бумаги. То есть разговор со мной считает законченным и мою руку не замечает.
Тогда я медленно вытаскиваю что-то из внутреннего кармана и кладу на стол.
Чуть пониже фабричного слова «Блокнот» выведены, чтобы бросались в глаза, синими чернилами еще слова: «Для заметок в газету».
Тихонько, опять же со значением, постукиваю ногтем по этим словам.
Управляющий на меня не смотрит, но я вижу, как его лицо начинает покрываться бурыми пятнами.
Значит, реагирует.
Он прекрасно знаком с этим блокнотом, наш управляющий. Полгода назад, после того как у него в кабинете побывала пятая комиссия, его, говорят, чуть не хватила кондрашка — такой инфаркт захлестнул начальника.
— Вон! — говорит он шепотом, но с большой злостью, почти что с бешенством. — Вон, вымогатель и шантажист! Прошло твое время, клеветник и пасквилянт!
И добавляет, что меня, дескать, достаточно все узнали.
— Вы, — говорю, — не очень. Держите, — говорю, — ноги в тепле, а голову в прохладе. Это помогает от нервных болезней. А за оскорбление ответите по всей строгости.
Делаю, конечно, беглые заметки в блокноте и иду к двери.
Но не успел я пройти приемную, как, слышу, сзади окликает. Оборачиваюсь — стоит на пороге своего кабинета, держится рукой за сердце.
— Вернитесь, — говорит.
Вертаюсь. Хмурится.
— Пишите, — говорит, — заявление.
Пишу, конечно, потому что каждому человеку завсегда чего-нибудь надо. Одному — одно, другому — другое… И в газетах сами же пишут…