Но автор не думал выпутываться. В четвертом действии опять выплыл злополучный мулла (патер), развел невероятные интриги и всучил девушке сонный напиток, от коего она умерла. Тут-то и подоспеть бы комсомольцам-безбожникам: поднять похороны закабаленного подростка на принципиально политическую высоту. Но и этого не произошло. С церковными обрядами и колокольным звоном девушку снесли в склеп.
— Фабульная штучка, — нерешительно заметил мой спутник, — курс на развлекательность… Пути советской оперетты… «Веселые ребята»… «Личная жизнь»… «Дама с камелиями»… Н-да. Только уж очень длинно. Неужели будет и пятый акт? Прямо трудно поверить.
Пятый акт оказался налицо. Автору так понравился склеп, что он из него уже не вылезал до конца спектакля. Сюда, в склеп, сошлись и юноши, и священник, и представители враждующих домов. Над трупом возлюбленной юноша совершил самоубийство, после чего покойная ожила, но тут же опять покончила с собой. Ни тракторы, ни работники ликбеза, ни раскаявшиеся вредители так и не появились перед рампой.
Зажегся свет, публика табуном двинулась к выходу, театральный администратор льстиво склонился перед моим спутником, выпрашивая какой-то блат по фарфоро-фаянсовой части.
— Что это за пьеса?! — спросил Иван Вадимович, высоко подняв плечи.
— «Ромео и Джульетта».
— А автор кто?
— Шекспир.
— А текст чей?
— Шекспира.
— Я слышу — Шекспир. Но чей текст? Как? Его же и текст? Без обработки? В сыром виде?!
Иван Вадимович не стал больше расспрашивать. И только в подъезде, внешним спокойствием прикрывая нервность, сказал:
— С ума сошли. Это надо будет тотчас же прекратить. Я завтра кому надо позвоню!..
«Дал». «Дало́». «Дали». Этот глагол самый частый в его устах. Но в подавляющем количестве случаев с прибавлением отрицания: «не дал», «не дало», «не дали». И губы, плотоядные и неприятные, когда он произносит эти слова, еще более неприятны. В них преобладает выражение бездушной требовательности, самодовольства, равнодушия и неблагодарности.
— Работал я полгода, но это мне ничего н е д а л о. Чувствовал, что не расту.
— ?
— Он занимался со мной. Приходил, правда, аккуратно, все такое, но, понимаете, ничего мне н е д а л.
— В лаборатории вы работали?
— Работал, но мало вырос. Чувствовал, что не расту. Лаборатория мне ничего н е д а л а.
— А там же замечательный профессор?!
— Может быть, но мне он ничего н е д а л.
Плотоядные, жадные губы привыкли к этому глаголу: «дал», «не дал».
— Но ведь это же все-таки замечательный профессор… Это — общеизвестно…
— Не знаю. Я чувствовал, что не расту. Мне лично он ни чего н е д а л.
— А почему вы ушли с завода? Ведь там великолепный коллектив был?
— Великолепный? Может быть, великолепный, но мне он ничего н е д а л.
…Против этого юноши нарастает острое раздражение: какое счастье, что среди нашей молодежи мало таких интеллектуальных иждивенцев, но как печально, что в каком-то небольшом количестве они все же существуют и подобные разговоры бывают.
— А что вы дали, дорогой товарищ, лаборатории, школе, коллективу завода, товарищам, учителям, профессорам и всем, кто с вами возился, кто вас учил и воспитывал? Что в ы д а л и им?
Он настораживается, смотрит исподлобья и явно обижается. Он ничего не говорит, но ясно, что вывод у него готов — этот разговор ему тоже ничего «н е д а л».