— За эти два месяца силы Бальдемара, сосредоточенные в лагере на холме, заметно увеличились. Ему на помощь явились его друзья. Так почему же он не вступает в сражение? Неужели личное горе так выбило его из колеи, что он повредился рассудком?
— Пленник сказал по этому поводу какой-то вздор… что-то насчет того, что скоро на помощь Бальдемару придет огромный черный волк.
Юлиан резко повернулся к Трибуну.
— Вздор? Нет, я так не считаю! Это не вздор, — проговорил он отрывисто и начал вышагивать взад и вперед по комнате. — Волк… Волк… Что бы это значило? Может быть, имеется в виду какая-нибудь мощная поддержка дружественного племени, тотемом которого является волк? А?
— Или это просто очередная беспочвенная фантазия из тех, что постоянно возникают в богатом воображении варваров, — упрямо возразил Секунд, задетый за живое тем, что Правитель усмотрел какой-то смысл в том сообщении, в котором он сам не видел ничего, кроме явной бессмыслицы.
— Ты совсем не понимаешь этот народ. Их поэтические фантазии почти всегда имеют в своей основе совершенно реальную подоплеку, — Юлиан чувствовал поднимающееся со дна души беспокойство. Ему следовало немедленно просмотреть все свои записи по истории германских племен и докладные записки военачальников, составляющиеся по итогам различных военных столкновений, чтобы отыскать в этих документах все упоминания о поверьях и воззрениях северных варваров, связанных с волками. Разгадка лежала где-то на поверхности, в этом Юлиан не сомневался.
— Если это все, — Юлиан рассеянно и нетерпеливо махнул рукой Секунду, — то ты можешь идти.
«Теперь уж Бальдемар не сможет проскользнуть сквозь расставленную мною сеть. Клянусь поясом Немезиды, эту битву я не должен проиграть!»
Действительно, если он проиграет это сражение, его непременно отзовут назад в Рим. И к зиме его сотрут в порошок. В Риме снова поднимается волна репрессий. Нерон, говорят, опять видел комету, стоявшую на небе три ночи подряд, а по общему мнению, кометы распоряжаются жизнью и смертью великих монархов. Но астролог Нерона Бальбилль убедил Императора в том, что дурное предзнаменование может быть с легкостью обращено на головы других, нужно только, чтобы вместо него погибло побольше представителей родовитых фамилий. Юлиан не сомневался, что сам он еще жив только по причине своего отдаленного местоприбывания и незаменимости в деле, которое не сулило никакой славы, но которое никто кроме него не мог выполнить с большей компетентностью. Однако особенно пугало в новой череде злодеяний Нерона то обстоятельство, что на этот раз он отправлял в далекую ссылку или отравлял детей Сенаторов, павших жертвой его террора. Юлиан давно смирился с мыслью, что сам он — конченный человек, и его гибель лишь вопрос времени. Но юный Марк — его трудный, потерянный и вновь обретенный сын с блестящими задатками мальчик, который в последнее время начал поражать ранним умственным развитием и недюжинными способностями своих учителей, — он должен жить. Иначе вся жизнь Юлиана-старшего, наполненная трудами и заботами, потеряет всякий смысл.
И когда Юлиан приказал Секунду задержаться на мгновение для нового распоряжения, он сделал это ради сына.
— Секунд! — сказал Правитель, когда стража у дверей уже расступилась, чтобы пропустить Трибуна. — Я хочу внести некоторые изменения в свой приказ. Ты дашь Видо не пятьдесят, а сто лучников. Я хочу, чтобы этот негодяй не имел ни малейшего оправдания в случае своего поражения.
На следующее утро Видо получил сто лучников. Он приказал зажарить дикого вепря в их честь и послал Юлиану торжественное обещание, что завтра же начнет активные действия против Бальдемара.
Но этому не суждено было сбыться, так как наступил уже канун прихода Волка.
В самую глухую пору ночи, незадолго до рассвета, Бальдемар призвал к себе жреца Водана и распорядился, чтобы тот трубил в рог и созывал войско.
Высоко над подиумом, сбитым из осиновых бревен, стояла яркая луна. В строгой тайне и тишине здесь было совершено жертвоприношение одного из зубров, взятого из священного стада, принадлежавшего жрецам. Толпа молчаливых воинов стояла перед Бальдемаром, Гейзаром и Зигредой с лицами, выражавшими мрачную решимость. Жрецы окропили их головы кровью жертвенного животного. Хотя они и чувствовали себя оскорбленными тем, что не были посвящены в планы Бальдемара до последнего мгновения, оба ничем не выразили своей обиды и, как всегда, монотонно, нараспев произносили слова заклинания, призывающего победу в битве.
В конце магической церемонии Гейзар и Зигреда выпили ритуальный кубок с медом. Бальдемар заранее позаботился о том, чтобы туда было подмешано сонное зелье, которое для него самого приготовила одна из врачевательниц. В состав его входили мак, валериана и страстоцвет. Бальдемар хотел, чтобы жрецы погрузились бы в крепкий сон до самого исхода сражения и не сумели, таким образом, помешать ему.
