Второго сына звали Одберт, ему было около двадцати лет. О нем говорили, что когда богини Судьбы закладывали в него душу, они собрали все наиболее жестокие, грубые черты его родителей, хорошенько перемешали их, а затем удесятерили силу этой смеси. Одберт чертами лица и телосложением походил на Гримельду. У него была материнская тяжеловесная фигура, курчавые темно-русые волосы, мощные округлые плечи, которые, казалось, могли выдержать тяжесть воловьего ярма. На его толстом квадратном лице совсем терялся маленький пухленький невинный ротик. Злобные огоньки, которые горели в глазах Гримельды, унаследовал и Одберт. На пирах мать и сын любили пить из одного и того же кубка — позолоченного черепа какого-то путника, который имел роковую неосторожность вздремнуть вблизи пасущейся любимой коровы Гримельды и стал, таким образом, одной из многих жертв, павших под ударами ее топора. Хотя Одберт унаследовал от отца его склонность к смешливости, у него не было и тени присущего отцу хитроумия и сообразительности, не говоря уже о чувстве меры. В Одберте не было и намека на сдержанность или изящество. Его огромные руки резкими рывками дергали за поводья; его толстые ноги, казалось, вот-вот сдавят бока низкорослой лошадки с такой силой, что она испустит дух. Две пророчицы в разное время предсказали ему одно и то же, что само по себе внушало доверие.
«Ты умрешь не от меча», — изрекли они. Одберт истолковал это таким образом, что он совершенно неуязвим на бранном поле, поскольку ему не суждено пасть в бою; и это явилось причиной его безрассудной храбрости: первого своего пленного он захватил в пятнадцать лет и уже начал формировать свой собственный небольшой отряд. Во главе этого отряда он делал тайные набеги на мирные селения более слабых племен, с которыми у хаттов были заключены договоры о дружбе, нещадно грабя и разоряя их дома.
Одберт злорадно ухмыльнулся Витгерну, как бы давая понять, что испытывает чувство глубокого удовлетворения по поводу его увечья. Старший сын Видо был отъявленным забиякой, грубо задиравшим всех подряд. Причем, если вы отвечали на его вызов, это грозило вам сильными неприятностями, а если не обращали никакого внимания на выпады грубияна, он еще злее начинал насмехаться над вами. Витгерн открыто встретил взгляд Одберта, его собственный взор выражал полное безразличие. Это задело Одберта за живое, и он с досады смачно плюнул на землю.
Наконец, у шатра появился сам Бальдемар. Он остановился, храня торжественное молчание и пристально глядя на Видо. Казалось, его взгляд, как острое смертоносное оружие, направлен прямо в цель и готов поразить ее.
При виде своего предводителя соратники Бальдемара испытали огромное облегчение — он выглядел великолепно! В гордой посадке его головы, в его воинственном взгляде было что-то от неукротимости дикого скакуна, не сознающего свою первобытную красоту, но никогда не забывающего о своей силе. Горе и скорбь не сломили Бальдемара, не сожгли его душу, а разожгли в ней яростное пламя, готовое спалить дотла его врагов.
Видо, по всей видимости, ожидал увидеть сломленного духом человека, не способного ни к какому сопротивлению. И теперь, чтобы скрыть свою тревогу, он громко харкнул и сплюнул на землю. Витгерн усмехнулся, заметив, что свою причудливую манеру сплевывать Одберт полностью заимствовал у отца.
— Друзья! — произнес Бальдемар, и при звуке этого повелительного голоса моментально воцарилась тишина. — Каждый из нас потерял во время последнего набега неприятеля своих матерей и отцов, своих дочерей и сыновей. Как же могло выйти, что один Видо не потерял ничего и никого? — Бальдемар сделал продолжительную паузу, инстинктивно используя приемы ораторского искусства — нетерпение слушавших его воинов быстро нарастало, и когда напряжение достигло своего апогея, он громогласно ответил на свой вопрос: — Это случилось оттого, что за день до набега он спрятал в безопасное место и свое богатство, и своих домочадцев!
Грозные слова упали, словно лезвие топора на шею спящего, ни о чем не подозревающего преступника. Мертвая тишина, полная ужаса и трепета, воцарилась вокруг. Когда толпа, наконец, понемногу начала приходить в себя и зашевелилась, послышались негромкие возгласы изумления, и ропот пробежал по ней, словно рябь по поверхности воды. Тайный сговор с врагом, это было уже слишком даже для дерзкого, попирающего многие законы Видо. Это было предательство! Но всем присутствующим было ясно и то, что Бальдемар не мог бросаться такими обвинениями без всяких на то доказательств.
Лицемерный Видо прекрасно умел скрывать свои истинные чувства. Он откинул голову назад и с наигранной беззаботностью рассмеялся отрывистым, похожим на лай, смехом. Но воины, стоявшие вблизи Одберта, сразу же заметили, как у того задрожали руки, вцепившиеся в поводья, а Ульрик опустил глаза в землю и не смел их поднять, как будто он решил, что таким образом укроется от взглядов окружающих.
