Голова ее пошла кругом, мысли путались как в бреду. Как осмелилось это волчье отродье подвергнуть его такому бесчестью? Ауриана превратилась в обезумевшую Фурию, не заботящуюся в гневе о том, что может выдать свое присутствие. Собравшись с силами, она метнула копье в смутно белеющее в сумерках лицо конника, державшего поводья лошади, на которой сидел связанный Бальдемар. Однако римлянин молниеносным, ловким движением плеча отбил метко пущенное копье. И тут же от отряда отделился еще один кавалерист и направил свою лошадь туда, где пряталась Ауриана. Однако звонкий повелительный голос приказал ему вернуться. Римляне знали, что одинокий бросок копья мог означать какую-нибудь хитрость — ловушку, в которую их заманивают коварные варвары. К изумлению Аурианы, вражеский воин подчинился приказу. «Эти солдаты больше похожи на собак, чем на людей — так усердно служат они своему хозяину и слушаются каждого его слова», — думала Ауриана, пробираясь сквозь заросли этого природного святилища. Наконец, она оказалась за спиной Бальдемара. Она выпрыгнула из зарослей на открытое место, освещенное факелами, и, осыпаемая проклятьями и грубой бранью, быстро метнула второе копье во всадника, державшего поводья лошади Бальдемара. Но лошадь римлянина, взбрыкнув, отпрянула, и копье Аурианы поразило бедное животное, а не воина. Лошадь пала на колени, сбросив воина. Бальдемар оглянулся и увидел дочь. Ауриана ясно прочитала в его глазах смертельный испуг. «Нет! Только не ты!» — как бы кричали его глаза, но тут же это отчаянье сменилось выражением полной покорности судьбе. Казалось, что они целую вечность смотрели так в глаза друг другу, как бы прощаясь навсегда. Глаза отца выражали боль от того, что они расстаются навсегда, но в них читалась и гордость за нее, и горячая любовь к ней, Ауриане. И наконец, в них ясно выражался строгий приказ Бальдемара: Ауриана должна была принять все случившееся и не вмешиваться в то, чего не могла изменить.
Римляне решили в конце концов, что их атаковала какая-то обезумевшая женщина, действовавшая в одиночку на свой страх и риск. Горнист подал два коротких сигнала к построению отряда. Никто не трогался с места — три сотни солдат смотрели с изумлением на застывшую посреди поляны вооруженную лишь одним ясеневым копьем женщину. Ауриана поняла, что мужчины смеются над ней: они разглядывали ее с изумлением и любопытством, как какое-нибудь редкое дикое животное, в нарушение всех своих правил и обычаев представшее перед их глазами. Один из воинов что-то крикнул ей негромким строгим голосом, стараясь по-видимому быть терпеливым будто действительно имел дело с диким упрямым зверьком, не понимающим человеческой речи, а реагирующим только на интонацию. Ауриана догадалась, что ей приказывают бросить оружие на землю. В то же время еще один воин, находившийся за ее спиной, тихо спешился и начал бесшумно приближаться к ней, намереваясь обезоружить девушку силой.
Ауриана кинулась к лошади Бальдемара со смутным намерением вскочить сзади на ее круп и сделать отчаянную попытку спастись вместе с отцом. Она не замечала того, что конный отряд окружил уже их плотным кольцом. Бальдемар затряс головой, как бы приказывая ей остановиться и глядя на нее страшными глазами. Поймав этот взгляд, Ауриана будто окаменела и застыла на месте. Следующее мгновение показалось ей вечностью, хотя на самом деле этого времени хватило бы только на то, чтобы обнажить меч и вонзить его в грудь врага. Бальдемар многозначительно кивнул ей, указывая взглядом на ясеневое копье. Это был молчаливый приказ, которому она не имела права не подчиниться. Бальдемар был похож сейчас на приговоренного к смерти человека, в душе которого вспыхнула надежда на спасение. Долю секунды Ауриана не позволяла себе осознать тот приказ, который получила от отца. Но его желание было слишком понятно ей, и сердце Аурианы болезненно сжалось. Они с отцом всегда умели читать мысли друг друга, одни и те же замыслы и предчувствия посещали их, поэтому ей нетрудно было разгадать страстное желание отца, его последнюю волю, которую она должна была выполнить. Ужас парализовал ее, словно яд, проникший в кровь.
Бальдемар приказал дочери убить его. Быть захваченным живым в плен ненавистными римлянами означало бы для него не просто смерть при жизни, а участь нидинга, позорное жалкое существование. Умерев в плену, он уже не мог рассчитывать на то, что боги возьмут его в Небесный Чертог. Вне рода не существует жизни для человека, а лишь жалкое существование во мраке позора. Но если он умрет сейчас, он сохранит все накопленные им богатства — славу, отвагу и доблесть. Его дух навечно пребудет в его племени. В эту же ночь его дух вернется назад в родной дом и будет находиться у семейного очага среди домочадцев, рядом с Ателиндой.
