Но сознавая, что не может убежать, Ауриана одновременно отдавала себе отчет в том, что не может и подойти к Рамис. Со времени их последней встречи много воды утекло: ее страх перед Рамис стал совсем другим, она не испытывала больше того детского ужаса перед ней, который испытывала прежде, у нее не было больше боязни, что Рамис украдет ее из семьи и заставит жить в темноте и одиночестве. Теперь же ее истерзанная измученная душа трепетала просто от того, что Рамис захочет дотронуться до всех ее ран и язв и причинит тем нестерпимую боль. Жизнь сама по себе была достаточно мучительной штукой, а видение этой жуткой загадочной женщины только усугубляло беспросветный мрак, окружавший Ауриану в последнее время.
Но вот в душе у нее взыграла гордость — как могла она, неустрашимая дева щита, почувствовать робость перед смертной женщиной? — и Ауриана двинулась вокруг костра. Теперь она уже видела благородный профиль старой ведуньи, окаменевший, похожий на очертания скалы. Рамис и костер были связаны какой-то невидимой нитью; казалось, огонь был подчинен воле прорицательницы: его языки вспыхивали и вновь притухали в такт ее мыслям. Веки Рамис были полузакрыты; ее взгляд, казалось, выражал пустоту, но это была особого рода пустота — пустота, чреватая мыслью и силой. В этот момент ее душа, по-видимому, витала где-то далеко, оставив неподвижное тело. «Может быть, ее душа рыщет сейчас по лесу, словно хищный волк?» — думала Ауриана. Неожиданно ей вспомнились слова Рамис, произнесенные ею много лет назад: «Ты мучаешься страхами своей матери, а не своими собственными». Ауриана поняла, что это было верно. Ателинда так боялась за Бальдемара, которому прорицательница предсказала жуткую смерть, что ее разум сразу же отказывал ей, как только речь заходила о Рамис, именно поэтому мать не видела в прорицательнице ничего кроме скрытой угрозы. Теперь же уже нечего было бояться за Бальдемара — жребий свершился.
«Страх ловит нас в свои ловушки и пожирает наши души. И все же мы до сих пор живы. И теперь, мама, я могу взглянуть на эту внушавшую нам такой ужас женщину не твоими, а собственными глазами».
Ауриана явственно ощутила приказ Рамис войти в круг, очерченный черепами, и сесть напротив нее.
Чуть дыша от волнения, Ауриана переступила черепа, цепочка которых, словно устрашающее ожерелье, бежала вокруг костра, и уселась на землю лицом к Веледе.
Лицо величайшей жрицы Священной Девятки было похоже на лунный лик, низко нависший над пламенем костра, и ее лоб был алым от жара огня. Какой упругой и гладкой казалась ее кожа несмотря на то, что Веледа находилась в очень преклонном возрасте и годилась Ауриане в бабушки. Лицо Рамис напоминало гладкие отполированные водой речные камешки, имеющие мягкие округлые формы, наводящие на мысль о вечности.
Полуприкрытые глаза медленно сосредоточились на Ауриане, в их глубине светился сейчас огонек беспокойного, но всегда сдерживаемого непреклонной волей разума. Это были глаза человека, который видел и дно озера и глубины ночного неба, который знал те тайны, что происходят под насыпью могильных курганов и сам освещал темные уголки бытия своим немеркнущим светом. Ауриану била мелкая дрожь, она чувствовала, как эти глаза пронизывают ее, проникая прямо в душу.
Когда Рамис заговорила, Ауриана сразу же испытала такое чувство, будто между их последней встречей и этим свиданием не было пропасти прожитых лет.
— Скажи мне, дитя, почему внутри каждого черепа лежит яйцо?
Ауриана внимательно взглянула на красные черепа и через пустые глазницы увидела, что внутри каждого из них действительно лежит яйцо — очень крупное, по-видимому, гусиное. Она затаила дыхание. Ей казалось, что скорлупа яиц как будто трепещет от пульсирующей под ней жизни, пробивающейся наружу.
— Потому… потому что смерть несет в себе семена новой жизни.
Ауриана была горда тем, что ей удалось дать пророчице умный ответ, и она замерла в напряженном ожидании похвалы или хотя бы одобрения. Но не дождалась их.
— Так отчего ты тогда горюешь? — эти слова Рамис были словно точный удар оружия прямо в сердце Аурианы. В них прозвучал суровый упрек. Ауриану поразила эта резкая смена тона пророчицы.
— Потому что… потому что я не могу не любить его. Может быть, моя любовь чрезмерна, — произнесла Ауриана, имея в виду Бальдемара.
— Нет, напротив, ты любишь недостаточно. Если бы ты испытывала настоящую крепкую любовь, ты не горевала бы так.
Ауриана промолчала, озадаченная словами Рамис.
— Ты не понимаешь того, о чем я говорю, потому что знаешь только один род любви — это печальное, болезненное чувство, источник бесконечных опасений, горечи и тоски. Поистине ты в любви, словно скряга. Ведь кроме этого чувства существует еще сотни других. Например, любовь к каждому мгновению жизни. Неужели ты не помнишь того чувства, которое испытывала в детстве, когда тебе было три или четыре года? Тогда ты умела любить каждое мгновение своей жизни, проживая его с исчерпывающей полнотой. Это чувство можно восстановить в своей душе.
— Но… но ведь это так по-детски.
