— Подвесить Планция за большие пальцы! — завопил кто-то неподалеку от императорской ложи. И этот клич был встречен бурным одобрением. Публика жаждала видеть Аристоса и Ауринию, но никому и в голову не приходило, что их можно увидеть одновременно. Почти всеми это было воспринято как дурная шутка со стороны устроителей Игр. Лишь иностранные послы, занимавшие почетные места напротив императорской ложи, сохраняли в этом хаосе полное спокойствие. Эти бородатые, одетые в красочные халаты и туники посланцы из Абиссинии, Анатолии, Парфии, Аравии наблюдали за происходящим с несколько удивленными лицами. Они не понимали, чему можно возмущаться в этом месте, где царят безвкусица и гротеск.
Слух о поединке уже проник за стены Колизея и достиг тех, кто по разным причинам не смог туда попасть, но отирался поблизости в ожидании результатов поединка. Эти люди тоже стали шумно выражать свое недовольство.
— Отменить поединок! — скандировали они хором из сотен глоток, не боясь стражников.
Ауриана показала себя отважной и великодушной женщиной. Зрители не желали ее гибели от рук безжалостного существа, во много раз превосходящего ее в силе. Это подавляющее превосходство делало в их глазах поединок совершенно бессмысленным, поскольку его исход был предрешен. И поскольку в эти времена справедливость была явно не в чести, ее днем с огнем было не сыскать, люди хотели, чтобы в призрачном мире арены она все-таки существовала.
Десять преторианцев, охранявших императорскую ложу, то и дело посматривали на Императора, ожидая приказа об отмене поединка, который нельзя было устраивать даже в шутку. Кто-то совершил грубейшую ошибку.
Но никаких распоряжений не последовало. Император сидел неподвижно, словно скала. Его глаза были остекленевшими как у глупого карпа. Гвардейцы были встревожены тем, что он не предпринял ничего для успокоения толпы и тем самым совершил серьезный просчет. Сначала он угрожал публике карами за непослушание, а теперь оставил без последствий новые его проявления, являвшиеся по сути дела прямым вызовом его авторитету.
Планций украдкой взглянул на Домициана и догадался, что он не спал уже много ночей. Его лицо выглядело опухшим и сильно помятым, словно кто-то задал ему серьезную трепку. Холодные, словно ледышки, и неподвижные как у змеи глаза смотрели куда-то вдаль, не различая ничего вокруг. Время от времени в них мелькали сумасшедшие огоньки. Он был похож на человека, объятого приступом лихорадки. Белки приобрели цвет прокисших сливок. Глубокая складка вокруг плотно сжатых губ сильно состарила его, делая похожим на человека по меньшей мере вдвое старше его. Когда-то мускулистое и поджарое тело разбухло, не выдержав обжорства последних лет. Планций сидел рядом с ним и на прошлых Играх, но не помнил, чтобы у него так выдавалось брюхо, а ноги стали непропорционально длинными и тонкими. Планций даже заподозрил, что Император страдает какой-то болезнью, которую тщательно скрывает.
Наконец Домициан заговорил, но слова его были обращены не к застывшим в ожидании преторианцам, а к Планцию.
— Марк, на тебя напало какое-то странное молчание, а ведь ты знаешь, что это здорово донимает меня Как у длинноволосых рабов всегда водятся вши, так и у тебя на любой случай всегда подготовлено какое-нибудь едкое высказывание или совет. Я-то уж точно знаю. Ты любишь меня поддеть. Давай, говори!
Планцию стало зябко, словно его окутал полночный холод. Он не мог определить, что это было — результат переутомления или же Домициан свихнулся подобно Калигуле. «Если он принимает меня за Марка Юлиана, то что же он собирается сделать со мной?» — размышлял Планций, беспокойно ерзая по кушетке Ему отчаянно захотелось встать и уйти.
Преторианцы с негодованием отвернулись. Эта сцена глубоко удручала их. Она показывала, что управление огромной Империей находится в руках больного человека.
