Иногда меня начинает мучить вопрос: неужели для того, чтобы стать положительным, разумным и здравым человеком, нужно совершить что-то плохое? И мне кажется несправедливым это. Вероятно, таковы правила "игры", которые создала природа.
Итак, в тот трагичный для моей жертвы день, он как обычно занимался какими-то своими делами. Я почему-то уверен, что его жизненный путь был весьма гладким. Он никуда не торопился и не опаздывал, не злился и не грустил, он просто делал свое дело. Выполнял свое предназначение и делал это хорошо, находясь все время в движении, делая кратковременные остановки для своих личных нужд, возможно, даже не думая о том, что будет завтра. Он жил в идеальном мире, никому не мешал, никого не трогал и, более того, вряд ли замечал кого-то. Он был по-своему красив, от него исходила безобидность, какая-то маленькая доброта. Он был безопасный, не вредный, не злой. Напротив, сейчас я назвал бы его даже "родственником природы". И его потомки, они точно такие же. Я рад, что существуют такие, как он: те, кем можно любоваться и кому можно отдавать почтение за их спокойное и немешающее существование.
Только тогда я думал о другом. Для меня он был просто жертвой. Обычным расходным материалом для удовлетворения своих патологических утех. И в его жизни появился я. Он не знал меня и не хотел знать. Он даже не подозревал, что я существую. Но я был. И я выдернул его из идеального, нейтрального мира, в котором он жил и мог бы жить дальше. За минуту до того, как он столкнулся со мной, ничего не предвещало беды. Но спустя несколько минут, он превратился в пленника. Я запер его в тесное продольное помещение, где он даже не смог развернуться. Все произошло так быстро, что какое-то время он не понимал происходящего. Наверное, ему показалось, что он застрял где-то или остановился не в том месте.
Это были последние минуты его спокойствия. Я прислонял ухо к его "камере" и с удовольствием слушал, как он шевелится, как пытается найти выход. Я ощущал, как его начинает одолевать страх. Как осознание опасности и власти над ним начинает превращаться из предположения в суровую реальность. Я даже приговаривал что-то насмешливое и издевательское, что-то вроде: "Сиди, отдыхай пока, я подумаю, что с тобой делать". Затем я оставил его и ушел. Вернулся к нему я только утром. Первое, что я сделал, снова прислонил ухо к его тесной "камере" и услышал все тот же отчаянный звук скрежета по стенкам. Он был уставший и уже измученный только оттого, что ему было тесно и воздух едва проникал в помещение, в котором он находился. Я слегка ударил пальцами по крыше и услышал активное шевеление. Но это было новое шевеление. Это было шевеление, которое вызывалось паникой, обреченностью, страхом. Я впитал в себя его чувства, как губка воду, и во мне зародилось необузданное изощрение.
Мой яд, которым я был наполнен, стал подниматься и выливаться из меня, отравляя воздух, которым дышал мой пленник. Понимая, какой монстр находится рядом с ним, он как будто бы молил меня, он был как загнанный человек, который просит: "Отпусти меня, просто отпусти меня, умоляю. Мне больше ничего не надо, просто дай мне уйти".
Почувствовав такое сейчас, я бы выпустил его и, прежде чем отпустить, успокоил бы, дал бы ему понять, что я друг и не опасен. Но в то время я оказался безжалостным, глупым, изощренным убийцей, который получал удовольствие от страха, который получал патологическое удовлетворение от того, что кто-то молит меня, а я властвую. Я даже не хочу говорить о себе, как о человеке, потому что я не был им. Если мой пленник был произведением природы, то я был уродливым, неполучившимся творением, которого не должно было быть. Но я был. Я был и я измывался. Я точно знал, что моя жертва будет убита, вопрос лишь в том, как.
А мой пленник точно знал, что за стенами его камеры находится что-то страшное, что-то зловещее, некто, кому чужды любовь и сострадание, некто, кто не понимает, что творит. Этот некто был, конечно же, я. Осознание того, что я рядом, вызывало невообразимые панические чувства у него. Он метался в темноте, издавал стоны, пытался вырваться. Он знал, что это бесполезно, но я настолько был страшен, что он ломился в непробиваемые стены. Понимая, что я полностью доминирую, возомнив себя богом, я услышал мольбу о пощаде. Тогда у меня родилась характерная для меня извращенная мысль: я решил нанести десять ударов острой арматурой по крыше, прекрасно понимая, что вариантов выжить у моего пленника нет.
