Иду в кухню, пью воду, смотрю в окно. Окно моей комнаты выходит на улицу, а вид из кухни и комнаты Музы во двор, заросший старыми деревьями. Этой зимой она изводила меня засохшим дубом-великаном, который называла «иероглифом смерти» и заставляла писать заявление, чтобы спилили дерево. А в апреле разыгрался скандал. Прибыли наконец-то рабочие, чтобы пилить дуб, но Муза, что называется, телом своим закрыла его, орала: «Не дам уничтожать красоту!» На помощь ей тут же явился Пал Палыч (это был разгар их своеобразного романа) и собралась общественность, которая еще вчера не подозревала о красоте сухостоины, а сегодня, вдохновленная речами Музы, решила встать на ее защиту. Самое интересное, что они отстояли дубину. Я так и не узнала, во что трансформировался иероглиф Смерти, может быть, в иероглиф Жизни? Великан и сейчас вздымает выразительные узловатые ветви в райских кущах нашего двора.
С фантазиями и скандалами у нас никогда не было дефицита. Она и до маразма этим отличалась.
В постели на меня навалились обычные мысли. Чем старательнее я пытаюсь освободиться от них, тем яростнее они нападают. Попробовала применить молитву, которой научила меня одна женщина: «Господи-Иисусе-Христе-помилуй-меня-грешную, Господи-Иисусе-Христе-помилуй-меня-грешную, Господи-Иисусе-Христе-помилуй-меня-грешную…» И так много раз, стараясь ни о чем не думать, даже о помиловании и о себе грешной. Иногда мне это удается. Не удается не думать о Машке.
Стресс, пережитый в последние дни, конечно же, отвлек, притушил мою боль. Она притаилась, зато теперь возвращалась с новой силой. И это не новость, при всех без исключения событиях моей жизни фоном являются мысли о Машке. Беда-беда-беда! Раньше я не знала, что душа может болеть. Но отчего эта мука – почище физического страдания, если душа не материальна? Я так и не поняла.
Бог наградил Музу красотой, на мне отдохнул, а Машке воздал. Иногда она пугающе похожа на свою бабку. Та же гордая осанка, прекрасное лицо, грива бронзовых волос, живость и обаяние. А я – серая мышь и, как выражается Машка, «унылый фейс».
– У тебя же не лицо, а скорбная маска! – говорит она.
Да, скорбное, кислое, а после этого ее замечания еще скорбнее и кислее. Даже пышные волнистые волосы меня не красят, они какие-то неживые, я ни рыжая, ни блондинка. Валька называет это «цветом палой листвы».
Еще бог наградил Музу талантом. Конечно, не таким, как у ее матери, моей бабки, а впрочем, знать об этом никто не может. Муза не захотела учиться, хотя в СХШ при Академии художеств считалась хотя и ленивой, но очень перспективной. Почти все ее соученики поступили в Академию, а Муза – в Электротехнический институт. Я знаю, зачем она это сделала. Чтобы досадить своей матери. Бабуля так хотела, чтобы Муза пошла по ее стопам, так надеялась…
Я помню, как отбирали на выставку бабушкины рисунки, они грудой лежали в нижнем ящике широченного комода, который так и стоит на своем месте. Сама бабушка в это время помогала паковать картины, а когда стала проверять, что взяли из графики, то выудила из стопки два ученических рисунка Музы.
Был у Музы талант, который она сознательно зарыла. Электротехнический институт она так и не закончила, работала в разных местах, пока не попала в Публичку, где и обосновалась до пенсии.
При таких внешних данных, при такой творческой одаренности… У меня в голове не укладывается, как же можно было всем этим так бездарно распорядиться!
Когда бабушка не смогла сделать из Музы художницу, она возмечтала, что я пойду по ее стопам. И снова прокол. И в этом отношении природа на мне отдохнула. О СХШ и речи не шло, меня бы туда не взяли, но я честно ходила в районную художественную школу. Одно из самых унизительных положений – быть бездарью в среде одаренных. И не то чтобы в школе были какие-то особые таланты, а посредственность подвергалась насмешкам, дело было во мне самой – у меня обостренное чувство собственного достоинства, которое я не отличаю от гордыни, а также полное отсутствие чувства юмора. Бабуля хотела сделать из меня художника-прикладника, и, возможно, ей бы это удалось, если бы она была помоложе и подольше пожила. После ее смерти я перестала ходить в художественную школу, и Муза меня не заставляла. В конце концов, как ни смешно, я поступила в тот же Электротехнический институт и с небольшими видоизменениями повторила судьбу своей матери. Я тоже неудачница, только она, как общеизвестно, любила жить и знала вкус жизни, а я жевала свою, как утомительную пресную жвачку.
Ребенок – самое яркое и счастливое в моей жизни, подарок судьбы, я никого и никогда так не любила, и я не уберегла его.