«Почему я не видел Эль Греко? Как могло такое случиться? Я хочу вернуться в Толедо, найти, узнать по Вашим описаниям его картины, не похожие ни на какие другие. Представляю, как мы с Вами идем по Толедо в собор. Как бы хотелось услышать обо всем, что Вы знаете и любите, из Ваших уст, порасспросить о тонкостях. Никак не могу объяснить Ваше нежелание личной встречи. Если требуется исполнить какой-нибудь церемониал, я исполню, только скажите, я найду способ быть Вам официально представленным. Просто мне казалось, Вы достаточно свободны от чрезмерных условностей. Та искренняя простота, с которой Вы пишете о себе, так странно противоречит недоговоренности, что невольно закрадывается мысль о какой-то тайне, которую Вы не хотите открыть. Право, не знаю, как Вам это объяснить, но иногда мне кажется, что мы с Вами давным-давно знакомы и дружны. За это время я так узнал Вас и почувствовал, будто много лет прожил рядом и много говорил с Вами. Из Ваших писем я понял, что Вы свободны и нет никаких препятствий нашей переписке. Может быть, это не так, есть у Вас какие-то обязательства перед кем-либо, или дело все-таки в Ваших домашних? В своих предположениях я зашел так далеко, что напридумал много всякой всячины, о которой и говорить не стоило бы, но мне очень важно знать истину. Быть может, ныне Вы живете в бедности и смущаетесь в этом признаться? Не бойтесь, милый друг, на мое отношение к Вам это ничуть не повлияет. А еще я подумал, вдруг тот чудный портрет, что Вы прислали, – фантазия? Знаете, что я ответил бы, признайся Вы мне в этом? Я бы сказал, что приму любую Вашу внешность, потому что внутренне Вы еще лучше портрета. Вы же сами больше всего цените в людях прямоту, так скажите прямо, без стеснений, как старому другу, в чем тут загвоздка?
Не сочтите за бесцеремонность мои вопросы, но ответ на них чрезвычайно важен для меня. Скажите правду, какой бы горькой она ни была…»
– Что же теперь? – спросила Зинаида плачущим голосом, и сама ответила: – Конец всему.
Она выглядела донельзя растерянной, глаза ее наполнились слезами. Вообще-то плакать следовало мне. Как только я подумала о конце переписки, мое тошнотворное существование в допотопной Коломне показалось совсем невыносимым. Письма, как ни странно, поддерживали во мне интерес к жизни, наполняли ее положительными эмоциями. «Переписка с Вами стала для меня необходимостью», – писал он. «Узнал Вас и почувствовал…» Это меня он узнал! А Зинаида воображает героиней себя. У нее выкатилась слеза, и она сообщила:
– Как бы я хотела ходить с ним по Толедо… Но это невозможно…
Черт знает что такое!
Я бы встретилась с Дмитрием, но я не могла ему даже написать. Я бы плюнула на незнание старой орфографии, но ведь почту контролировала Зинаида. Хотя, конечно, главная заковыка в том, что я не смогла бы дать ему внятное объяснение, кто я такая.
– Не могу без его писем, не хочу… – Слезы катились у Зинаиды по щекам, лицо сморщилось и стало совсем асимметричным.
– Только не распускайте нюни, и так тошно. Будут письма, все будет.
– Вы знаете, как ответить? – встрепенулась она.
