Не раз я манкировала посещением церкви, отговариваясь мигренью. Я совсем не боялась, что доктор Нус с его научными познаниями разоблачит меня, а хитроумного батюшки, который мигом определил, к какой вере я принадлежу, опасалась. Может, он и не слишком образованный, зато не в меру сметливый и быстро учинит какую-нибудь каверзу, которая обяжет меня впредь присутствовать на службе. В это воскресенье симуляция закончилась тем, что Наталья насильно прилепила мне по две пиявки за каждое ухо. Доктор Нус говорил, что актер Щепкин, будучи не в силах совладать с возбуждением и усталостью после каждого спектакля, ставил себе пиявки минут на пятнадцать. Анелька же рассказала, что Колтунихины дочки Саша и Маша ставят пиявки, чтоб румянец играл, глаза блестели и было много сил для танцев. Но сейчас меня заботили не бодрый дух и румяные щеки, я не могла дождаться, когда наши дамы и Наталья отвалят в церковь. Тут же, густо посолив пиявок, я оторвала этих чертей. Долго останавливала кровь, много времени потеряла. В дополнение Марфа привязалась с какой-то ворожеей, жившей в Песках, на Матрешкиной улице, в доме, где кабак и два подъезда. Якобы это очень сильная ворожея и живо скажет, кто я и откуда. Еле от Марфы вырвалась.
Быстрым шагом я направилась по Садовой, свернула на Гороховую и перешла Фонтанку. Я сделала большой крюк, чтобы не заблудиться, но эта предусмотрительность вышла мне боком. Я не знала названия переулка, где жил Дмитрий, а вскоре засомневалась, есть ли вообще у него название, настолько место здесь было глухое. О «садах Целибьева» вообще никто не слышал. Не сразу я вспомнила, что, кроме садов, в переулке есть еще и бани Сивкова. О банях сообщили, что они закрыты, а идти до них надо так-то и так. Пошла в указанном направлении, еще раз переспросила дорогу и попала в пыльный переулок, где по обе стороны тянулись деревянные бараки (бани?), а дальше – заборы, над которыми возвышались шапки деревьев. наверное, здесь и должны были находиться «сады Целибьева» и дом Дмитрия.
Сердце билось, как оглашенное, дрожали ноги. Словно в столбняке я стояла, не решаясь пройти вперед, и только поворачивающая в переулок телега и окрик: «Па-аберегись!» – заставили меня очнуться и прижаться к забору. И тут я услышала соловья. Это, без сомнения, был какой-то последний, не нашедший еще подружку, соловей с его посвистом и щелканьем. А потом в глубине переулка я увидела мужчину, и хотя рассмотреть его было невозможно, в страхе подхватила юбки и пустилась наутек. Неслась до Фонтанки, как сумасшедшая, боясь оглянуться, а когда оглянулась, вообще никого не увидела. Смех и слезы!
Где ты?
Где я?
Зинаида встретила меня с поджатыми губами, в лицо не смотрит. «Где была?» С невинным видом и честными глазами: «А где я могла быть? Прошлась по каналу». Недоверчиво и обиженно: «Я ходила к каналу». «Значит, разминулись. А что ты всполошилась?» Я ее приобняла и, подумав, поцеловала в нежно-пергаментную щеку. «Глупенькая ты моя, девчоночка, куда ж я от тебя денусь…» Она подняла на меня глаза. Выражение доверчивой надежды в ее взоре меня убивает. Я же постоянно хочу куда-нибудь деться. И сегодня хотела. В общем, обе растрогались.