«Жил-был один чудесный художник по фамилии Шагал. Сам он не шагал, не шел, не бежал, а летал. Он был евреем и с детства узнал притеснения. Когда он был маленьким, ему казалось, что за ним и его семьей все время кто-то гонится. Потом он вырос, стал знаменитым и за ним, конечно, никто не гнался, но пережитое в детстве остается в человеке навсегда и, поэтому, наверное, персонажи его картин взмывали в воздух и летели высоко над городом и предместьем, где никто их не мог застичь и схватить. Так и парил он в небе, не зная, где верх, где низ, и все остальное рядом с ним обретало невесомость, и люди, и коровы, и курицы. И его возлюбленная, жена, когда он ее нашел. Он научил и ее летать. В стихах Шагала есть строка: «Я снова и снова искал тебя – где ты?» Он искал ее до встречи с ней, после встречи и после ее смерти. Это был великий поиск Любви, отраженный в его странных, прекрасных полотнах и в рифмованных строчках. Не знаю, зачем пишу Вам о Шагале, просто я часто вспоминаю этого художника и его картины. Я вообще не знаю, зачем пишу Вам все, о чем думаю. Мне хочется рассказать Вам все-все-все о себе и обо всем, что мне интересно, важно, дорого. Господи, пусть это случится. Мне очень грустно, и я плачу. Не уверена, решусь ли отправить это письмо. Если – да, тогда прошу Вас ответить так, будто его не было вовсе, обсуждать мы его не будем, иначе я умру от стыда. Хорошо? Считайте, что я взяла с Вас обещание…»
Мне чертовски жалко себя. И Зинаиду. Ведь это я втравила ее в эту душещипательную историю. Посмотрела на ее красное зареванное лицо, представила свое и захохотала, а она за мной. Из-за двери послышался голос Натальи:
– Что это вы, Серафима Иванна, ходите тут и подслушиваете!
А в ответ:
– Замолчи, негодяйка!
* * *Я ни секунды не сомневалась, что Дмитрий напишет, а Зинаида канючила: «Сказке конец. Белыш не прилетит…» Мы ждали голубя у открытого окна, напустив в комнату тучу комаров. Он прилетел!
«…Не знаю, что ответить, чтобы не рассердить Вас. Все, что могу, это повторить слова художника! Если бы к тому же я умел летать…»
Как веселилась Зинаида, прочитав письмо, словно ребенок, хлопала в ладоши и смеялась. А я не представляла, о чем писать в следующем письме.
<p>27</p>Говорят, что Петербург опустел, потому что все выехали на дачи, хотя из-за холодной весны и припозднились. Особой пустоты я не заметила, тем более соседи наши дач не снимают. Зинаида говорит: «А к чему нам дача? Здесь и так, как на даче. Воздух хороший и сад. Мне дача и даром не нужна».
Томительная тоска меня съедала. В каком-то роде нечто подобное происходило и с Зинаидой, и с Анелькой, мы носили тоску в себе и молчали о ней. Я-то понимала, что с ними происходит, но Анелька обо мне не могла ничего знать, а чувствовала ли Зинаида? Она не выпускала меня одну на улицу, увязывалась за мной, будто чуяла, что пойду я не подворотню искать, а Дмитрия.
