Письма погрузили меня в чужой и родной мир, о котором я словно знала когда-то давно, но забыла. И я была уверена, что засну с мыслями об этой давно прошедшей жизни, полной нежной родственной любви. Но через некоторое время, будто кто переключателем щелкнул. Так, задремав или заснув, я пробуждаюсь от страха, как от толчка, и возвращаюсь в свое безрадостное существование. Снова и снова веду бесконечный разговор с Машкой, упрекаю ее, уговариваю, стыжу, гневаюсь, обижаюсь, внушаю доброе, пытаюсь что-то объяснить, прошу сжалиться надо мной и собой, ведь она у меня единственная, и вообще у меня больше никого нет. Как выматывают эти безответные монологи, когда в голове крутится поток слов, а стрелка часов отмеряет и два часа, и три, и четыре. Это и есть ад.
Только напрасно я думаю, что мои монологи безответны. Она давно все сказала своим молчанием.
Главное – пережить ночь. Утро прогонит недобрые тени и страшные мысли. Так я думаю ночью, а каждое утро просыпаюсь с тяжелыми мыслями. Но ведь так было не всегда. Наверное, в детстве, в юности я вставала с легким сердцем и ожиданием хорошего? Хочу вспомнить, как это было, и не могу.
Смотрю на Дмитрия, словно на нерешенную задачу, которую и решить невозможно, потому что условие неправильно записано. Потом, в сутолоке дня, в массе произнесенных слов, подозрительность стирается, а с утра сплошная настороженность и недоумение. Откуда он взялся на мою голову? Кто он? Что происходит?
Он сидит в кухне с «Русским авангардом».
– Ну, как авангардная живопись? – говорю я и, не дожидаясь ответа, задаю еще один вопрос: – А скажите на милость, как вы нашли нашу квартиру? Муза адрес оставила? Должна вам сообщить прелюбопытное известие: этого адреса в ваше время просто не существовало.
– Дома не было, а улица была, – спокойно говорит Дмитрий. – Это я знаю, она и называлась Плуталовой по имени владельца кабака.
– И улицы как таковой не было. И сомневаюсь, что генерал Плуталов, комендант Шлиссельбургской крепости, имел здесь кабак. А именно в его честь улицу и назвали.
– Вероятно, что так. Раньше я здесь не бывал, а Муза приезжала посмотреть, где построят ее дом.
– И что же она увидела?
– Захолустье.
– Уверена, она даже не знала, что до двадцатого века это был тупик, и попасть туда можно было только с Малого проспекта. Вряд ли она нашла его. Улицей он стал гораздо позже, когда его довели до Большого проспекта, когда построили здесь гимназию.
– О гимназии я тоже слышал, видел ее и даже пытался туда зайти, но охранник не пустил. Там училась и Муза, и ее матушка.
– Я тоже там училась. И моя дочь там училась. При бабушке она называлась Петровской, при Музе – школой имени Ушинского, при мне была просто сорок седьмой школой, а при Машке – имени Лихачева. Ученый у нас был такой, Лихачев, он тоже эту школу окончил.
Гипноз начался. Я уже забыла о своих тревогах и радостно закудахтала на любимую краеведческую тему.
– Интересно вот что: улица названа Плуталовой по имени генерала, а не потому, что люди здесь издавна плутают. Однако как раз здесь и плутают! Не на параллельных Ординарной, Подрезовой, Подковыровой. Там не плутают, а на Плуталовой – плутают! Но никакой мистики. Когда Плуталова была тупиком, дома были пронумерованы не от центра города, как на других улицах, то есть от Большого проспекта, а с обратной стороны, откуда начинался тупик. И сейчас путаница продолжается, потому что дом, выстроенный по Плуталовой, к примеру, имеет адрес по соседней улице, Бармалеевой. А некоторые дома имеют адреса даже по трем улицам. Вот я и хотела спросить, как вы нашли наш дом и квартиру?
– Очень просто, – с прежним спокойствием ответил Дмитрий. – Спросил, где улица, мне показали. Тогда стал искать дом, над дверью которого было бы латинское «salve». Зашел со двора, увидел сухое дерево-иероглиф и провел от него воображаемую прямую к окнам вашего этажа. Так и определил, с какой стороны искать квартиру на лестничной площадке. Не мог справиться с дверным автоматом, но мальчик из вашего дома рассказал мне тайную цифру, которая открывает дверь.
– Да-а… Оказывается все просто…
Я никогда не видела таких правдивых глаз. Как говорится: ах, обмануть меня не трудно, я сам обманываться рад!
За завтраком мы оживленно беседовали об авангардизме. Дмитрию ни Филонов, ни Малевич не понравились. Мне, честно говоря, наши титаны авангарда тоже не нравятся.
Дмитрий не понял, что значит «освобождение цвета от формы» и «победа над геометрией и логикой»? Я сказала: пусть искусствоведы понимают, нам это ни к чему. Он прочел, что картины Филонова – симфонии, и в них такая сила жизни, что кажется, будто они шевелятся.
– Смотрел, смотрел, пока и в самом деле не представилось, будто шевелятся.
– Это хорошо или плохо?
– Ни так, ни эдак.
