Личная комната человека – его внутренний портрет. Но теперь в комнате Машки, по-прежнему полной вещей, книг, картин и безделушек, все характерное словно размылось, потому что вид явно необитаемый, даже что-то мемориальное чудится в окружающем. Я сюда почти не захожу, разве только затем, чтобы полить кактус, который вымахал до мексиканских размеров, и вытереть пыль, а она в нежилой комнате имеет иные свойства, чем в жилой, она покрывает все серой патиной, въедается так, что и тряпка ее не берет. У Машки вечный кавардак, а делать уборку я не решилась, она этого не любит, только брошенную одежду подобрала и постирала, да закрыла тюбики и баночки с красками. Развал книг и бумаг. Когда-то невымытые, засохшие кисти и палитры с разноцветными окаменелостями. Сухие пыльные розы в дагестанском глиняном кувшине. Детский ночничок-слоник из стекла, похожего на нефрит. Корзина, куда свалены колокольчики, не цветы, а те, которые звякают. Когда-то она их развешивала, а потом свалила, как хлам. Стены заполнены холстами и рисунками, пришпиленными фотографиями и записками. Бабушкин автопортрет на фоне двери. Акварель с какой-то церквушкой, а на ней надпись: «Прекрасный город Вологда! Ура! Ура! Ура!» В Вологду она ездила с художкой на майские праздники. Наверное, тогда она была счастлива. Репродукция «Черного квадрата» Малевича, хамски выдранная из какого-то альбома, и надпись внизу: «Мое будущее». Эта надпись меня убивает, как и выцветшие записки, остановившиеся часы, внедрившаяся во все пыль.
На стеллаже нахожу книгу «Русский авангард». Бабушкины страницы заложены Машкиным рисунком: скачущий конь с закутанным в плащ всадником, который сидит спиной к голове лошади, лицом к хвосту. Что-то жуткое в коричневом, «кофейном» рисунке. Манера необычная. Машка любила такие фантазии, рожденные из пятен, потертостей на обоях и узоров кофейной гущи. Я помню такие рисунки. Иногда – четкие, цветные, иногда – не совсем определенные, точечные, «кофейные». Выразительные животные и люди. Город, будто обросший ракушками и кораллами. Голова, как у двуликого Януса, с двумя профилями – женским и мышиным, а от шеи до пола пышная юбка-колокол. А может, это и не одежда, а холм, увенчанный головой.
Подобные штуки она еще в школе делала, а Иванченко, увидев, как она разглядывает в чашке кофейную гущу и рисует, сказал: «Может у нее шизофрения?» Муза была в гневе. Ей нравились Машкины рисунки.
Положила рисунок на стол, бросила прощальный взгляд на комнату и закрыла дверь. Машка не звонит уже второй месяц. Я свыклась с таким положением. Нет, не свыклась. Никогда не привыкну.
Дмитрий читал журнал «Театр». Отдала «Русский авангард» и зажгла ему настольную лампу.
Пыталась заснуть, ведь глаза сами закрывались, но сон не шел. Лежала, лежала – вдруг вспомнила, что не закрыла дверь на ключ. А зачем? Он не придет меня душить или насиловать, иначе я вообще идиотка и лишена всякой интуиции. Все-таки встала и закрыла. Внезапно пришла в голову мысль: а как он нашел нашу квартиру? Муза ему адрес оставила?
Поскольку заснуть я уже не надеялась, взялась разбирать письма: личные и деловые, от разных людей и от дедушки. Деловые требовали соображения, которое я никак не могла активизировать. Взялась за дедушкины письма. В основном они были обращены к Музе, причем писал он ей, когда она и читать еще не умела.
Честно говоря, к деду я относилась без всяких сантиментов, поскольку он был изменщик и бросил бабушку, а также потому, что Муза его любила больше бабушки и противопоставляла ей. Но то, что я прочла, меня растрогало. Это были очень хорошие письма. Господи, никто в жизни ко мне так не обращался!
«Золотко мое ясное», «Родная моя голубушка», «Кисуля», «Дочурка моя златокудрая…» «Дорогой Барбос, самый любимый из всех барбосов…»
«Чрезвычайно обрадовался твоим каракулькам, очень гордился, что ты сама написала, всем показывал твое письмо, и все удивлялись, какая умница моя дорогая доченька…»
«…Передай привет маме и низкий поклон бабушке за то, что не забывает меня. А я всех вас помню, думаю о вас по тысячу раз на день и люблю, люблю, люблю мою маленькую ежишку…»
«Ты еще спишь, темно за окном. Но скоро ты проснешься, мама нарядно оденет тебя, возьмет за руку и поведет первый раз в первый класс. Я всегда мечтал, что сам отведу тебя в школу…»
«Я живу в удивительно красивом месте, на берегу Малинового озера. Знаешь, почему оно так называется? Потому что до краев налито малиновым вареньем. И представь себе, здешних жителей этим вареньем не соблазнишь, настолько они объелись им. И я, сказать по чести, уже пресытился и употребляю его только при простуде…»
На Малиновом озере был Алтайлаг, где дед находился в заключении, а потом жил еще лет пять на поселении.
И письмо от Музы. Детский почерк, отсутствие знаков препинания. Видимо, написано после поездки с бабушкой на Алтай:
«…Привет тете Дусе, дяде Приходько и кролику. Пускай кролик вспомнит, как мы с ним гуляли…»
Тетя Дуся – вторая жена деда.
