Занялась бумагами. Нашла прелестное письмо к бабушке от известных художников – Билибина и его жены Щекотихиной-Потоцкой. Когда они вернулись из эмиграции, то некоторое время жили рядышком, на Плуталовой, а потом переехали, но тоже недалеко. Новый тридцать седьмой год бабушка встречала в какой-то командировке, а они заходили с подарками проведать мою прабабушку и маленькую Музу, а затем написали бабушке это поздравительное письмо с рисунками. В письме шла речь о делах с упоминанием каких-то лиц из Академии художеств и бытовые подробности, но лучше всего картинки: моя прабабушка качается в кресле-качалке. Матрона в круглых очках – в доме жила какая-то женщина, няня или домработница – с маленькой Музой на руках. А еще Муза с раскрытой книжкой на коленях сидит на горшке под нарядной елкой, а вокруг выставлены зайчик, две куклы и кукольная посуда – маленькие кастрюлька, ковшик, чайничек и чашечки на блюдцах.
В нижнем ящике комода мне попалась тонкая книжка с иллюстрациями Билибина – сказки Пушкина. Это был первый Пушкин, с которым я познакомилась в детстве, и сказки его так навсегда у меня и остались в образах Билибина.
Билибин умер в блокаду.
И снова у нас случилась ночь разговоров. Она не планировалась. Мы разошлись по комнатам, чтобы пораньше завалиться спать, ведь накануне легли под утро и встали рано. И вдруг он постучал ко мне, резко, торопливо, будто что-то случилось. А случилось то, что по телевизору шла какая-то мракобесная передача. О времени. Он воспринял все крайне серьезно: область повышенной гравитации и область отрицательных энергий, ловушка времени, крот
– Как же я проскользнул? – задал он резонный вопрос.
– И в самом деле, как? И почему другие не попадали в искривленное пространство подворотни, ведь она в центре города?
Я думала об этом на полном серьезе. Значит, верила, что он оттуда?
За разговорами мы опять просидели уйму времени. Он рассказывал, как Муза жила в Коломне у генеральской дочери, о ее племяннице Анне и семейном докторе, который, как говорится, попал как кур во щи. Арестовали доктора по подозрению в разных убийствах. Первое из них – отравление Анны. Юная девица, обманутая каким-то военным, чтобы избежать позора, решилась избавиться от плода. Только помогал ей в этом не доктор, а кухарка, которая привела старуху-ворожею. В других убийствах доктора обвинил его внебрачный сын. Муза считала, что сын оговорил отца, потому что тот собирался жениться и этот брак лишил бы сына наследства. Однако, чем закончилось разбирательство и удалось ли доказать непричастность доктора к этим смертям, Дмитрий не знал. А еще он рассказал, как Муза прибежала к нему в ночь смерти Анны, как они венчались и как потеряли друг друга, потому что Муза испугалась полиции, хотя ей, как жене Дмитрия, ничего не угрожало.
– Ну, а теперь расскажите что-нибудь вы, – попросил Дмитрий. – Не о Музе, о ней вы не можете говорить с любовью.
Это правда. Поэтому я стала рассказывать о себе и не заметила, что говорю такое, о чем никто, кроме Вальки, не знал. О Машке. Она – красавица, вот она действительно похожа на Музу, и ей был дан талант, а она и себя, и талант погубила. В ней работает какой-то механизм самоуничтожения. Я подозреваю, что у нее с головой не все в порядке. А может, у нее СПИД? Иначе просто нет объяснения тому, что Машка не думает ни о себе, ни о других, ни о завтрашнем дне, будто его не будет. Ужас в том, что помочь мне никто не может, а у Машкиного отца своя жизнь. Я живу в постоянном ожидании несчастья…
Дмитрий слушал внимательно, смотрел с задумчивым состраданием, а точнее с сострадательной задумчивостью. И вдруг я подумала: не обо мне он задумался.
Господи, как стыдно! Зачем я говорила все это? Об этом вообще надо молчать.
Валька утверждает, что у Музы нескладуха между внешним и внутренним возрастом. Внутренне она не стареет. А у меня обратный процесс. Внутренне я постарела раньше, чем внешне.
Почему некоторые сохраняют способность влюбляться, любоваться окружающим, интересоваться всем на свете, а другие ее теряют? Муза – молодая, я – старуха.
Среди бабушкиных бумаг нашла старый потертый кожаный кошелек с тиснением – панорамой Таллина. Кошелек ссохся, стал совсем плоским и твердым, как сухарь. Заглянула внутрь – пусто. Бросила его в коробку с ненужными бумагами, но, словно меня кто одернул, достала и ногтями подцепила уголок кармашка на задней его стенке. Там лежала маленькая бумажка, раз восемь сложенная, как шпаргалка. На ней мелко-мелко было написано:
