В разгар ее маразма, когда я, уходя на работу, запирала ее, оставляла чай и суп в термосах, которые потом находила нетронутыми, потому что она не знала, как их открыть, когда я газ отключала и спички прятала, иногда ей казалось, что по квартире ходят чужие мужчины. Она спрашивала у меня, кто они, запиралась у себя в комнате, а потом с любопытством восьмиклассницы выглядывала оттуда. Неужели весь этот дурдом повторится снова?
Смылась из больницы пораньше. Зашла в обменник превратить в рубли долларовую заначку, купила кое-что из продуктов. Было шесть часов, а я сказала Дмитрию, чтобы возвращался к семи. Идти в пустую квартиру и томиться в ожидании очень не хотелось, поэтому, увидев парикмахерскую, сразу поняла: туда мне и нужно.
Парикмахерша – нескладная, дерганая, как марионетка, девушка лет тридцати. Волосы у нее не стрижены, не мыты, не чесаны, а халатик чистенький, слева – кармашек, справа – бейджик «Марьяна».
– Когда вы в последний раз были у мастера, лет тридцать назад? – спросила она бодрым голосом.
– А вы считаете, мне лет сто?
Смутилась.
В общем, она была не так уж далека от истины. Я вообще не вспомню, когда была в парикмахерской, меня стригла Валька.
Парикмахерша Марьяна предложила мне покрасить волосы, потому что пробивается седина. Я спросила, сколько это займет времени, испугалась не попасть домой к семи, отказалась, и она стала мыть голову теплым и душистым, потом ласково перебирала пряди и вжикала ножницами. Я закрыла глаза и, кажется, задремала, и казалось мне, а может, сон приснился, будто еду на машине, высунулась в окошко, и теплый ветерок вьется, рвется, треплет волосы. А это Марьяна волосы феном сушила. Интересно, замужем ли она, есть ли у нее дети, а если нет, что она делает после работы и почему у нее такие неухоженные волосы. Марьяна коленом толкала крутящееся кресло, и я крутилась, а она укладывала волосы то справа, то слева. Я снова закрыла глаза, потеряла всякий интерес к личной жизни парикмахерши и мечтала, чтобы мое блаженство длилось вечно.
– Совсем другое дело! – сказала Марьяна, снимая с меня капроновую пелерину. – Месяца через два приходите снова, надо следить за собой.
Муза никогда не платила в кассу, а совала деньги парикмахерше в карманчик. Как теперь поступают, я не знала и кассы не видела. Марьяна сама сказала, сколько я ей должна, поблагодарила и сама положила деньги в карманчик.
И все-таки я пришла к дому первая. Но не у парадного же Дмитрия дожидаться? Я не сомневалась, что он вернется, но почему-то запаниковала. Зашла в комнату Музы. Он жил здесь, спал на ее постели. Никаких следов, ни намека, словно был выдуман мною, чтобы не было так одиноко и страшно. Он возник, словно сплелся из струек дыма моей сигареты и растворился в воздухе. Взяла подушку, понюхала. Вдавила в нее нос, внюхиваясь. Не пахнет! Ничем не пахнет! Но в прихожей его шляпа и перчатки! Они не могли возникнуть сами по себе?
Вернулся. Я успокоилась и разволновалась одновременно. Он расспрашивал о Музе. Рыцарь печального образа! В зоомузей не попал, там выходной. Выложил тысячу рублей.
– Что это за деньги? Откуда?
– Часы продал.
– Ваши замечательные часы? За тысячу?!
– Больше за них никто не дал. Зашел в магазин, но там без документов не берут. А один человек у метро – взял без документов. Похоже, большой плут, но хоть какие-то деньги я должен был выручить?
– Милый вы человек, что же вы меня не спросили, что должны, а что нет…
– А для портретика он коробочку дал.
Вытащил из кармана коробок, открыл, а там портрет Музы, который был под крышечкой часов.
И снова гадкая (а может, единственно здравая?) мысль: отвезти его в больницу! Как он себя поведет, что станет говорить и делать? Это хороший способ прояснить хоть что-то в нашей невероятной ситуации. Почему же я этого не делаю? Похоже, не хочу ничего менять. Иллюзорная жизнь, которой я живу, все равно скоро кончится, но пока она есть – пусть длится.
– Ладно, что сделано – то сделано, – говорю я, накрывая на стол. – Будем есть курицу. Это курица-гриль, вы, наверное, такой никогда не ели.
– У вас новая прическа, – отмечает Дмитрий. – Она вам к лицу.
А я думала, не заметит. Хотя как не заметить: была, словно нестриженый, взъерошенный пудель, теперь на голове аккуратная шапка волос.
