«Живущий под кровом Всевышнего, под сению Всемогущего покоится. Скажет он Господу: «Заступник мой, прибежище мое, Бог мой, на Которого уповаю!» Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы. Перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его безопасен; щит и ограждение – истина Его. Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, беды, во тьме приходящей, недуга и беса полуденного…» И т. д.
Я спросила у Дмитрия, что это. Он ответил: псалом. А я думала молитва.
– А это и есть молитва, просьба о заступничестве, – сказал Дмитрий и улыбнулся ласково, как улыбаются детям. И мне стало так хорошо на душе.
Дмитрий любит смотреть телепередачи про животных и читать «Науку и жизнь» за семьдесят шестой – семьдесят девятый годы. Почему именно эти? Потому что это годы проживания в нашей семье Эрика Косого (фамилия настоящая, не прозвище), который выписывал журнал. Вот все, что от него осталось. Когда мы с Дмитрием доставали с антресолей дедушкины негативы, сняли и пропыленные связки журналов. А еще Дмитрий внимательно рассматривал два тома «Истории русского искусства». Из живописи ему понравился Брюллов, Александр Иванов и передвижники. А больше всего поразила «Тройка» Перова, смотрел и смотрел на нее и, думаю, забыл про всяких летающих влюбленных и вместе с ними весь русский авангард. Этим авангардом, а также собственной родословной и старыми бумагами я уже затравила его. Он одаривает меня своей замечательной улыбкой и говорит, что, конечно, Перов ему ближе, чем Филонов, но к авангарду он уже привык, а семейный архив для него не чужой, ведь это прошлое Музы, и вообще он рад мне помочь. Я для него так много сделала…
Мы снова зарылись в бумагах. Я нахожу то, что сначала приняла за книжечку, переплетенную в холстинку, а это альбом, и в нем рисунки, причем очень давние, наверное, годов двадцатых. Наброски пейзажей, моментальные этюды, портретные зарисовки, большинство которых изображает дедушку, в чем нет сомнения, уж очень у него характерная внешность. А еще какие-то композиции размером с крышечку спичечного коробка. Какие-то кубики-ромбики, рисунки скрипки во всех проекциях и всякое другое. Отнесла альбомчик Дмитрию и пошла к себе разбираться дальше. Вдруг он появляется на пороге весьма взволнованный и сует мне под нос раскрытый альбомчик с какой-то городской зарисовкой.
– Вот та злосчастная подворотня!
– Не может быть! Вы уверены? – спрашиваю, а сама вспоминаю пропавший рисунок Музы. Только этот рисунок исполнен легкой, воздушной линией, общо, без всяких подробностей, а у Музы было достаточно деталей, кот за окном рядом с подворотней, еще что-то.
– Конечно, уверен. Мне этот флигель вовек не забыть.
– Зачем вы вообще входили в эту подворотню? Вы хотели проверить ее действие?
– Я же вам говорил: искал Музу. Было ощущение, что меня ведет судьба, а когда понял, что попал через проходной двор в другое время, стал искать Плуталову улицу.
– Где же этот флигель?…
Мы стали рассматривать карту города, но Дмитрий ничего не мог узнать.
Позвонила тетя Лёля, чтобы отчитаться о походе в больницу.
Муза спросила ее: заметила ли она, что в городе на улицах перестали встречаться лилипуты, цыгане, слепые и моряки? Поначалу тетя Лёля решила, будто она бредит, а потом удивилась:
– И в самом деле, она права. Моряков в форме редко увидишь, а раньше их много ходило, честь друг другу отдавали. Цыган, наверное, выслали. Слепым по нашим улицам ходить невозможно, тут и зрячим нужно смотреть в оба, чтобы не задавили. А куда делись лилипуты, ей-богу, не знаю.
А еще Муза спросила, помнит ли она запах ранней весны? Тетя Лёля про гиацинты, корюшку, а Муза ей: нет, это запах масляной краски, потому что в скверах красили скамейки! А запах поздней осени? Это запах нафталина, потому что все вынимали и надевали занафталиненные на зиму вещи. А помнит ли тетя Лёля запах мандаринов и елки? А запах свежеотточенного карандаша? Нынешние так не пахнут.
Тете Лёле показалось, что Муза очень даже в своем уме. Правда, перед ее уходом она заявила, что по ночам кто-то через розетку газ пускает и она не может заснуть, задыхается, но сестричка божилась, что спит Муза богатырским сном.
Рисунок странного флигеля так нас взбудоражил, что мы болтались из комнаты в кухню, курили, и ничем себя занять не могли, а поэтому я предложила пойти гулять. Пусть поздно, но какое это имеет значение, если на улице тепло и светло. Уже не помню, когда гуляла белыми ночами.
