Эти три минуты, пока яйцо в кипящей воде, пожалуй, единственный момент ежедневной жизни, когда ты предоставлен самому себе. Раннее утро. Жена еще в постели. Ты один на кухне. До этого и после этого ты – жертва обстоятельств, других людей, чужих идей. Но когда яйцо в кастрюльке и песочные часы, отмеряющие три минуты кипения, перевернуты, это – остановка в беготне жизни, как будто ты сам, как яйцо, свободно подвешен в кипении жизни. Ты выбрит, вымыт, одет и обут. Главное, не предаваться сомнениям, сварить ли яйцо в мешочек или покончить жизнь самоубийством. Иначе в сомнениях пройдет еще одно утро, пока не станет ясно, что ты все еще жив, яйцо так и не сварено, а на службу уже опоздал.
Который час? Раньше он интуитивно мог ответить на этот вопрос, не глядя на часы. Он вообще не носил часов. Он сам был ходячими часами: по его маршруту – из дома к автобусу, из автобуса в лифт офиса и по коридору к собственному столу – можно было отмечать время. Он всегда пытался избавиться от часов на руке, оставлял их дома, снимал и засовывал в карман или забывал в самых разных местах: от учреждения до общественного туалета. Ремешок часов, особенно металлический, он ощущал как наручники. Раз в пару лет он неизменно получал от жены в подарок новый циферблат на ремешке. Их много скопилось в ящике комода в спальне, как у воров-перекупщиков. И вот в часах наконец возникла необходимость. Без часов он чувствовал себя потерянным. Уличные часы рядом с автобусной остановкой давным-давно не работали: стрелки остановились на двенадцати – ночи или дня, не ясно.
Весь дом напротив, через улицу от его дома, вместе с пабом «Стог сена» рядом с автобусной остановкой, был продан и переделывался в квартирный блок. Из его окна можно было увидеть крупным планом руины прежних помещений, откуда выпотрошили все внутренности. Остались лишь внешние стены, как будто на сцене с театральными декорациями быта героев. Жизнь без перегородок. В результате унитаз оказался рядом с софой, а старая газовая плита (с заржавленной кастрюлькой для варки яиц) – рядом с детской коляской, а ночной горшок – на стойке бара рядом с насосом для бочкового пива. Сквозь разрушенную стену проглядывало небо в облаках, и там, где оно было обрамлено рамой окна с выбитыми стеклами, трудно было с уверенностью сказать, глядя через улицу, это само небо или же картина неба на стене в рамке.
Рядом с автобусной остановкой были вывалены черные мешки с мусором и помойкой. Какой-то вандал разворотил ногой один из мешков, и, как будто из разорванного чрева, на тротуар вывалились совершенно несопоставимые друг с другом предметы: обрывки газеты, рыбий пузырь и старые штаны. С порывом ветра мусор покатился по улице. Пока он пытался соединить разные аспекты увиденного, уже стоя на остановке, мимо пронесся автобус. Остановка – по требованию, а в этот момент его взгляд был устремлен в сторону. В наше время, если не лечь под колеса, автобус сам никогда не остановится. Но даже если останавливается, его не услышишь. Он подъезжает совершенно бесшумно. В одно мгновение ты видишь огромную очередь в ожидании автобуса. Через секунду, поглазев на витрину или на стройку по соседству, поворачиваешься – и никого нет. Как будто все эти люди тебе лишь померещились. Как будто их языком слизнуло. Можно, конечно, предположить, что они сели в автобус и умчались вдаль. Но разве можно быть в чем-либо уверенным в наше время? Особенно, когда автобус возникает и исчезает совершенно непредсказуемым образом. Был ли он или нет? А возможно, автобус – это лишь отвлекающий маневр. Или приманка: чтобы люди скапливались в определенной точке вроде автобусной остановки, откуда их аккуратно подбирают одним махом для транспортировки в неизвестном направлении. На завтрак вроде яйца в мешочек некому монстру?
Сама автобусная остановка все время передвигается вниз по улице. А часть улицы без права парковки с восьми утра до восьми вечера, судя по новым дорожным знакам, передвинулась, наоборот, вверх по холму. Может быть, на муниципальные власти повлиял тот факт, что еврейский магазин свадебной одежды превратился за сутки в китайскую клинику иглоукалывания, а то, что было еще месяц назад греческой парикмахерской, стало модным французским кафе. Перенесли ли остановку, чтобы очередь не мешала клиентуре новых заведений? Или же решение было принято просто потому, что райсовет должен постоянно что-то менять, перемещать, переделывать, иначе его обвинят в бездеятельности? Сами люди постоянно меняют дома: стоит привыкнуть к соседу – он уже перестал быть твоим соседом, продал дом и переехал в другую часть города. Внутренняя неприкаянность выражается в перемене мест.
