Но с женой общаться было с каждым днем все труднее и труднее: она сама стала исчезать из его поля зрения, чтобы появиться затем в совершенно непредсказуемом месте. Где она была, не ясно. Кроме того, он перестал ее узнавать. Стали исчезать знакомые черты. По частям. Куда девался ее шикарный бюст? Левая грудь была все еще там, где он ее помнил, – с левой стороны. Но исчез напрягшийся сосок. Проснувшись ночью, он потянулся к ее груди, но рука провалилась как будто в пустоту и уперлась в складку подушки. Или ухо. Он любил ласкать его губами, иногда игриво дуя в ушную раковину. Ухо тоже исчезло; он вначале подумал, что не может разглядеть его спросонья, но потом до него дошло, что от уха остался лишь внешний контур. Как будто все остальное стерли резинкой. Там ничего не было. Например, исчезла ложбинка шеи с курчавостью волос, уходящих к затылку. Аналогичная история произошла с горячими и влажными частями тела. Сначала исчезли волосы на лобке, как будто она их подбрила, а потом исчезли и другие интересные детали. Они поменяли адрес, съехали с квартиры и переместились куда-то еще, ближе к телевизору, там, где был столик для коктейля, а теперь стоял брандспойт пожарника. Сидя на софе, он четко почувствовал под рукой ее влажную вагину. Потом выяснилось, это были остатки омлета. Сковородка была совершенно в другом месте. Он пытался обратить внимание жены на этот вопиющий факт. Но она явно находилась уже где-то еще: когда он говорил с ней, она его не слышала. И наконец вообще исчезла. Возможно, вместе с почтальоном. Потому что письма перестали приходить вообще. Сначала он стал получать чужие письма, направленные по адресу в совершенно другом конце города. А потом доставка писем окончательно прекратилась.
Больше никаких близких не осталось. Он стал все чаще заглядывать в бары и пабы, потому что не нужно было спешить домой. Глоток виски восстанавливал утерянное равновесие между пустотой внутри и пустотой снаружи: так вода соединяет два берега. Он как будто бы превращался в тонкую прозрачную перегородку, сквозь которую просвечивали внутренний и внешний миры, отражаясь на поверхности бликами. Кроме того, алкоголь помогал остановить на какое-то время кружение одних и тех же мыслей, знакомых лиц, воспоминаний о местах, где он когда-то был. Труднее было вспомнить, где он находится. Все, казалось бы, осталось прежним, но слегка сдвинулось: его сосед за столиком ел из газеты «Гардиан» фиш-энд-чипс. Но только вместо жареной картошки «чипс» он ел с рыбой нарезанные дольки фрукта киви. Кто-то у него над ухом говорил то ли про йогу, то ли про йогурт, а по вкусу он не мог решить, что это за дринк. Вернувшись домой, он налил себе виски и потом решил разбавить минеральной водой из бутылки; выпив содержимое залпом, он понял, что это бутылка была вовсе не с водой, а с водкой. Застучало в висках, и все стало мелькать гораздо быстрее, чем прежде.
Он выглянул на улицу. Все вокруг стремились мимо, обгоняя друг друга в направлении будущего, не замечая при этом, что люди наталкиваются друг на друга в одних и тех же местах все чаще и чаще. Парадоксально, но вместе с исчезновением близких людей, домов, деревьев, предметов быта, слов и идей, толкучка на улицах увеличивалась. Незнакомых людей, домов, деревьев и предметов вообще становилось все больше и больше. Он отмечал, что каждое утро ему приходится кивать направо и налево, повторяя по сто раз на день «здравствуйте» и «доброе утро» одним и тем же людям. Никто не помнил, что они однажды уже друг друга приветствовали. Им больше нечего было сказать друг другу. Однажды исчезнув в одном месте, они как будто снова возникали неизвестно откуда. Их слова повторялись все громче, все ближе. Эхо есть эхо есть эхо. И он уже плохо понимал, слышит ли он что-то, уже бывшее когда-то в прошлом, или вспоминает то, чему суждено быть в будущем.
Этот бег времени вызывал у него одышку. Он стал задыхаться – буквально, как всю жизнь задыхалась от астмы его мать. В приступе отчаяния, осознав бессмысленность этой беготни и толкучки, он решил демонстративно отказаться от видимой рациональности, утилитарности собственных шагов в жизни. Следовало сосредоточенно, не спеша и систематически, производить совершенно бессмысленные или абсурдные поступки. Иногда, скажем, он останавливался посреди улицы, а потом начинал принципиально пятиться назад. Через несколько шагов он без всякой логики возобновлял движение вперед. Исключительно для того, чтобы продемонстрировать бессмысленность общего направления движения. Были и другие приемы остановки во времени. Например, сев в автобус, мы хотим, чтобы он ехал быстрее. С этим желанием надо бороться. Надо купить билет, а потом выйти на следующей остановке. Или послать самому себе письмо, чтобы напомнить себе о своем географическом положении. Или отрезать кусок бифштекса, поднести к губам бокал вина, а потом отложить вилку и поставить бокал обратно на стол. Или поцеловать собственную руку, а потом дать пощечину. Самому себе.
