Там было опасно сделать шаг в сторону. Над обрывом еще лет десять назад стояла колокольня церкви. Но в прошлом году и она исчезла, рухнула в море, может быть потому, что он слишком твердо ступал на песчаные отроги во время прогулок. Он нарушил своей походкой неуловимый баланс геологических пластов, и вся церковная постройка обрушилась, объединилась с руинами города на дне бухты – с площадью, ратушей, лавками мясника и булочника, полицейским участком и похоронным бюро под водой. Он представлял себя на этих подводных улицах. Он видел, как колеблется вода над головой, и тени водорослей путаются с тенью деревьев на берегу, и как сквозь воду просвечивает небо с облаками. И он вспомнил, что именно эти тени деревьев и разрывы небесной голубизны смущенной, смазанной ветреной рябью на поверхности воды, видел он, когда отец учил его плавать. Отец заставлял глубоко вдохнуть, всей грудью, и потом окунал его с головой под воду, не выпуская из рук. Лицо отца просвечивало сквозь воду в нескончаемом танце теней и света, искаженное рябью и увеличенное до неимоверных размеров. Он тянулся к этому лицу, потому что оно обещало освобождение, конец мучительному напряжению в грудной клетке, когда хочется вдохнуть и нельзя, хочется выдохнуть – но нельзя, потому что надо обороняться от враждебной стихии вокруг, – вода и взбаламученный морской песок лезли в глаза, в ноздри, в горло, в самые легкие так, что казалось: барабанные перепонки вот-вот лопнут от стука сердца, а сердце вот-вот разорвется от бешеного бега. И наконец ощущение счастья, блаженства и свободы, когда отцовские руки подхватывают тебя и выбрасывают на поверхность, черты его лица обретают ясность и четкость.
Эти картины детства, исчезнувшие, казалось бы, навсегда, сейчас становились все крупнее, как бы сами всплывая на поверхность вроде отцовского лица сквозь рябь воды. Как сладко было обтереться махровым полотенцем и согреваться в руках отца, лежа на траве, у скалистого отрога над бухтой. Однажды, когда солнце наконец расчистило небосвод, он впервые в жизни увидел жаворонка в полете. Жаворонок вился между небом и землей. Он забирался по крутой спирали все выше и выше, пока не застыл неподвижно в небе, как летчик на пике мертвой петли. Как будто на его маленьком тельце зависло и держалось все – этот жаворонок оказался центром равновесия всей вселенной. Больше ничего не нужно было: земля внизу, небо наверху, и эта птица для равновесия в мире. И вот такого же жаворонка он наблюдал сейчас в небе над домами через улицу. В этой точке и был центр гигантского креста, выраставшего все четче и четче над крышами. Пока он не понял, что этой точкой был вовсе не застывший в небе жаворонок.
Это была мертвая замороженная курица. Она висела в авоське на ручке форточки снаружи за стеклом. Так вывешивали в его детстве продукты питания за окно зимой: холодильников тогда не было и в помине, а на морозе можно было хранить продукты неделями. Он взял бинокль, вгляделся и отпрянул: общипанные ноги птицы были похожи на человеческие. И все распластанное, перетянутое сеткой авоськи тело курицы было похоже на фигуру распятого человека. Но главное, он перестал понимать, видит ли он этот распятый труп с крыльями на кресте с дальнего расстояния или же прямо перед носом, за стеклом собственного окна: так мушка в глазу кажется самолетом далеко в небе, а муха за стеклом – соринкой в глазу. Смещение планов, расстояний и перспективы.
Изменялись сами масштабы его зрения. Когда он вглядывался в перестраивающиеся руины дома напротив, в его глаза как будто был вставлен бинокль. Бинокль этот становился все более и более мощным, потому что предметы перед его глазами становились все крупнее и крупнее. Тем временем куски неба отваливались на глазах, как старые плитки кафеля в ванной, обнажая выщербленную стену. Постепенно он стал замечать, как из облачной фигуры на фоне неба постепенно выделились широкие плечи и шляпа пожилого грузного человека, увиденного со спины. Он даже догадывался, что шляпа была соломенной. Человек склонялся над кухонной плитой, и каждое его движение было очень знакомым. Так поворачивают водопроводный кран, чтобы наполнить кастрюльку с водой. Каждый жест был неспешным, хорошо рассчитанным. Точно так же передвигался по кухне его отец: может быть потому, что потерял на войне ногу и ходил на костылях или на протезе.
Отец никогда никуда не спешил. Но при этом всегда присутствовал в суетливой жизни сына. Сейчас стало ясно, что он не покидал своего сына никогда, просто сын не замечал отца рядом. Это и создавало ощущение безопасности – то есть непременного незаметного присутствия того, кто без слов откликнется на твою просьбу, придет на помощь, защитит и укроет. От тебя требовалось лишь одно: периодически сообщать, где ты и как ты. И важно было это не ему, а тебе самому, чтобы ты понял, где ты находишься. Он уже давно не говорил с отцом. Как звучит голос отца по телефону? Как он сдвигает соломенную шляпу на затылок? Как поднимаются уголки его губ в улыбке? Как задираются его брови от удивления?
