Я в Орехо-Зуево не помню, сколько проработала, тоже, наверное, с год или полтора. А потом деньги сменились. Был 1961-й год. Мы с девчонками поехали в Москву – на метро покататься, мороженого поесть. И в метро по лестнице поднимались: стоят две женщины, а другая им рассказывает: ой, да как там хорошо! Везде асфальт, женщин – единицы, всё больше мужчины, общежития стоят пустые, а как поженятся – так сразу молодым ключи от квартиры дают. А какие деньги там зарабатывают! Мы с девчонками обалдели, сразу их догнали и спросили: а где это так? Это, говорит, в Сибири город Н.
Мы пошли на вокзал, там карта, стрелочки нарисованы, расстояние пальцами померили: о, так это рядом! И решили ехать.
Вернулись в Орехо-Зуево и подали восемь заявлений на расчет. Шестеро поехали попрощаться с родственниками, а мы с Галей остались. Галя говорит: у меня сестра работает в ресторане, там пальцем в холодильнике негде ткнуть, столько еды. Нажремся там хорошо, в душе намоемся, на койке накатаемся, а в ночь на вокзал поедем. Пришла ее сестра, а мы тут от радости на головах ходим! Сестра говорит: вы бы перед дорогой отдохнули, ведь большое расстояние ехать. Только легли, и звонок в дверь. Телеграмма: их мама в Горькове умерла. Пошли мы на вокзал за билетами. Деньги я уже растратила, 30 рублей у меня оставалось. Билет стоил 24 рубля.
Народ в вагон грузится, смотрю – у девчонки столько краковской колбасы на локте навешено, тут две отварные курицы, и утка еще! Думаю: то ли там голод? Господи, да у меня в голове тогда ничего не было… Я залезла на третью полку, где чемоданы, думаю: посплю и приеду.
Ночь прошла – едет, и день прошел – едет, и опять ночь – едет, и опять день – едет. Пассажиры говорят друг другу: она села вместе с нами, а мы тут уж сколько и ели, и пили, а она все там лежит. Поди, умерла? И говорят девчонке лет двенадцати: слазь туда. Она раз-раз и забралась ко мне: а что ты не слазишь? А я ей: почему это мы все едем и едем? Она: да еще столько же ехать! Тогда шесть суток поезд ходил. Говорит мне: а что ты не ешь? А у меня нечего есть. Она тогда шепчет: давай я тогда скажу, что сестру двоюродную встретила, разговорились – а ты сестра мне, оказывается. У меня, говорит, бабушка в Москве, столько еды насовала, боюсь, заплесневеет. И меня эта девчонка всю дорогу кормила.
Приехали, у меня от радости все выветрилось! Мне б догадаться хоть к родителям той девчонки за советом обратиться, так нет. Чемодан сдала в камеру хранения, спросила, где ткачихи работают, и поехала на меланжевый комбинат. Там паспорт открыли – а у меня прописки нет. Я поехала на хлопчатобумажный комбинат, думаю, может, там не знают? Совсем не было рассудка у меня! И на ХБК все так же!
Я вышла, что делать-то? И поехала на вокзал. Купила каравай хлеба большой, баночку нашла: хлеб отщипываю, цежу водичку. Хлеб кончился. Деньги кончились. Три дня на вокзале кантовалась. Вот вижу: девушка ко мне идет и говорит, мол, здесь спать нельзя. Я походила-походила. Что же делать-то? И думаю: я под поезд лягу! А как? В свой колхоз я не поеду, мать меня, можно сказать, выгнала.
На рельсы ухо положила. Я же на железной дороге работала и знала, как по звуку различить поезд. Шел товарняк. И я так один раз к рельсам подходила. Потом второй раз подходила. Потом в третий раз подошла, перекрестилась: «Пресвятая Мать Богородица, а что мне делать? С такой болью и настырным характером паспорт себе выхлопотала, а теперь ложиться под поезд?»
И только я так поговорила на обочине, только собралась наклониться, как девушка с повязкой, которая мне раньше спать не разрешала, подходит: а ты что здесь делаешь? А ну-ка пойдем со мной. Я ей: так и так. Я думала, ткачиха я, а везде прописка нужна, на работу не берут, в городе у меня никого нет. Девушка меня отвела в комнату, где стол буквой П стоял, милиционеров много. И я слышала, как милиционер ей сказал: веди ее домой, надо все сделать по-людски. А там завтра решим, что с ней делать.
И она меня повела. Ситцева Валентина – так девушку звали. Я, говорит, дежурная, сама учусь в институте, а на вокзале подрабатываю. Вот мой домик, мы тут с мамой живем и братом. Домик одноэтажный, саманный. В одном отсеке брат живет, он делал деньги и паспорта, а потом из ума выжил. Матери его в дурдом сдать жалко, и вот он там живет, мы за ним ухаживаем. Я, говорит, на пятерки учусь, а мама работает техничкой в институте, где я учусь. Маме от работы дали путевку на курорт, она мне телеграмму уже выслала: встречай. Так я, говорит, третий день хожу, встречаю мать, а ее все нет. Наверное, что-то случилось… Вот я и наготовила всего. Там была утка в утятнице, трехлитровая кастрюля борща, сметана, хлеб. Ешь, говорит, а я покамест пойду брату ужин отнесу.
Она ушла, а я села и все, что было, съела. Она пришла: так ты все съела, что ли?! Я: да… Я ела и все не наедалася. А теперь наелась. Она говорит: Божечки родимый, так у тебя будет заворот кишок! Ты будешь умирать! Ну что, придется мне тебя выручать.
