Отдав должное пожеланиям начальства, я сосредоточился на подготовке операции. Нам предстояло взять напрокат вечерний туалет для Чаморро (на этот случай у меня был припасен адрес одного местечка, куда наведывался весь голоштанный мадридский бомонд, чтобы пустить пыль в глаза на очередной тусовке), а затем продумать, как бы половчее спрятать под одеждой микрофон для записи разговора и для отслеживания ситуации в целом. Никогда не угадаешь, какой фортель выкинут наши подопечные, хотя сегодня мы не ожидали никаких сенсаций. Разве только Салдивар скинет одну маску, а потом натянет на себя другую.
Около семи часов мы с Чаморро пошли выбирать платье. Я имел полное право вмешаться в этот процесс, поскольку был ее начальником и отвечал за все расходы, а главное, за последующее выбивание потраченных денег из нашей прижимистой бухгалтерии, однако, подумав, решил положиться на женский вкус моей помощницы. Продавщица подвела нас к стенду с ее размерами, и Чаморро остановилась на воздушном платье цвета мальвы, умеренной длины, с открытыми плечами и вырезом, именуемым в среде молодежи «Честное слово».[66] Наряд показалось мне немного вульгарным, тем не менее я счел за благо держать свои мысли при себе. Судьбу сегодняшнего предприятия я препоручил моей помощнице, и если уж доверять, то до конца.
Когда без нескольких минут девять я заехал за Чаморро, все сомнения, гнездившиеся в моей неуемной душе, отпали сами собой. Не растекаясь мыслью по древу, могу выразить свои ощущения одной фразой: мне стало невыразимо больно оттого, что вся эта красота предназначалась не мне, а кому-то другому. Чаморро подобрала волосы — слишком смелое решение, поскольку черты лица не являлись самой привлекательной стороной ее внешности. Но умело нанесенный макияж как нельзя лучше подходил к гладкой прическе и общему стилю. Неброские сережки, тонкое золотое ожерелье, оттенявшие ее персиковую кожу, и розовое платье, ниспадавшее от талии легкими складками, превращали ее в соблазнительную приманку. Моя помощница непременно заставит Салдивара заглотать крючок и не вызовет у него никаких ассоциаций с тем держимордой в юбке, какой ее наверняка изобразил Эхеа, отчитываясь перед боссом после нашего посещения его офиса.
— Выше всяческих похвал, Виргиния, — сдался я.
— Спасибо, — сказала она, избегая встречаться со мной взглядом, но не скрывая счастливой улыбки. — Я попросила совета у Нади, подружки инспектора Савалы.
— Ты серьезно?
— Конечно нет. Мало же ты ценишь мою способность обходиться собственными средствами, — упрекнула она меня.
Я высадил ее на углу метрах в пятидесяти от ресторана и грустно смотрел ей вслед. Стоял теплый вечер начала октября, и, по мере того как ее фигура исчезала в легкой осенней дымке, меня все больше одолевало какое-то непонятное чувство сродни тоске по мечтам, которые мы так долго и страстно лелеем и которые уплывают все дальше и дальше, не даваясь нам в руки. По извращенным законам человеческого бытия мы привыкли взывать к несуществующей памяти несбывшегося и совсем не ценим того, что уже имели или имеем сейчас. Может, меня просто будоражил осенний воздух Мадрида — в это время года и сам город располагает к душевной смуте — а может, этот неустойчивый период перехода от солнечного лета к зимней опустошенности навевал мне воспоминания о юных годах, когда, будучи впечатлительным подростком, я воображал себе одиноких, неприкаянных женщин, бредущих, подобно Чаморро, по темным улицам. Но случись мне встретиться с кем-нибудь из них в реальности, я бы не знал, о чем с ними говорить и что у них просить. Один польский фильм великолепно объясняет суть подобного явления. В нем молодая женщина застигает мальчика за подглядыванием и пытается выяснить, чего же он хочет: поцелуя, любви или что-нибудь еще. Ровным счетом ничего, отвечал паренек.
— Ты меня хорошо слышишь? Если плохо, то посигналь, — раздавшийся в наушниках голос Чаморро вырвал меня из плена осенних грез. Связь работала безукоризненно, и я не стал нажимать на клаксон, давая ей возможность уверенно войти в ресторан.
С этого мгновенья начинались сложности для нас обоих. Для нее они были сопряжены с ответственностью за несение на своих плечах всей тяжести спектакля одного актера, а для меня — с невозможностью вмешаться и прийти ей на помощь. Немного погодя до меня долетели услужливые слова метрдотеля, который поздоровался с Чаморро и, после того как она назвала Альваро Руиса-Кастресану, на чье имя был зарезервирован столик, подтвердил заказ и пригласил ее следовать за ним. Устроившись, Чаморро попросила воды и прошипела в микрофон:
— Пока все чисто. Здесь очень мило. Всего восемь, нет, девять столиков.
