— Ты что же думаешь, это «филькина» артель едет? Мы экспедиция, — с расстановкой произнес Сохатый, — у нас штат укомплектован. И вообще, куда тебя такого! — махнул он рукой.
Северьяныч немного помолчал и заговорил снова:
— Скажи, мил-человек, может, я вчера тут… ничего так… Ну, не ругался, может, что обидное кому сказал… Знаешь, пьяный… С ним все может случиться.
— Как же, — невозмутимо ответил Сохатый, — меня чуть не избил, едва тебя уговорили.
Северьяныч захихикал.
— Говорил, брат, много вчера говорил про свое житье-бытье, — схитрил Сохатый.
— Да ну!
— Тише ты.
Сохатый посмотрел в сторону спящих.
— Я ничего не помню, заспал, все заспал. Помню, как ты мне дал кружку водки, я перевернул ее. Почему-то помню, как свечи горели, помню глаза вашего начальника, а больше ничего. Все заспал.
— Рассказывал ты, как прежде жил. Все рассказал.
Северьяныч подскочил, как будто его шилом ткнули.
— Вот дурак, и рассказал все за здорово живешь. Решеный теперь я совсем.
Хозяин зимовья сел и начал мять голову, как тыкву, которую думает скормить корове…
— Наверное, что-нибудь нахвастал. Когда я пьяный, со мной это бывает, — снова заговорил Северьяныч, надеясь, что Сохатый ему расскажет, о чем он вчера болтал.
— Ладно, ладно. Пой ласточка синему небу, чего мне-то поешь! Воробей живет возле людей, оттого и грамотней, понял? Прокурору все расскажешь, он тебя со вниманием будет слушать, это, брат, — его дело, а я не прокурор, я старатель. Понял? Старатель я.
— Слышь, пощади, если хочешь, век молиться за тебя буду, — умоляющим голосом запричитал хозяин, встал и попятился в куток печки.
— Я и сам помолиться-то умею, да вот не шибко увлекаюсь этим спортом и тебе не советую. Дура! Куда пятишься? Ведь не убивать я тебя собрался. На том свете таких не балуют. Может, поэтому и жалею, — заметил приискатель.
— Беда! — прошептал Северьяныч.
В этом одном слове было столько неподдельного страха и тоски, что Сохатый смилостивился и сказал примирительно:
— Что, перетрусил? Разнюнился? Ну, ладно. Кислое молоко с молитвой не употребляю. Слушай меня со вниманием, не пропускай им одного моего слова.
Хозяин зимовья насторожился, готовый выслушать строгай приговор, сделать все, что скажет этот крепкий и сильный, как из корней сплетенный, старик.
— Отстарался ты, «старатель», на чужих спинах, не золотит сегодня в твоем лотке. Выклинилась твоя жила, и другой тебе больше не найти. Ушло твое, хозяин, время и не быть ему, проклятому, больше на нашей золотой земле. Слушай меня: про деньги за ночлег не заикайся, давать начальник будет, не бери. Деньги-то мы не свои платим, а казенные! Понял? Казенные деньги, говорю. Ну, тогда слушай меня дальше. Старателем больше не прозывай себя. Старатель — это не то, что ты думаешь, ты еще червяк супротив старателя.
Сохатый продиктовал свои условия со всей важностью и степенностью, какие и подобает соблюдать в таких случаях.
— Ну, все понятно? А я обратно когда поеду, справлюсь про тебя.
Видно было по всему, что Северьяныч «условиями» остался доволен.
Шилкин сбросил с себя одеяло, сел и начал протирать глаза.
— Что ты это с ним, Романыч, толкуешь?
— Да тут у нас разговоры свои завязались.
— Время-то уже много, пожалуй, и вставать пора.
— Можно и вставать.
Шилкин соскочил с нар, потянулся до хруста в костях, надел брюки, подошел к печке и сел. Он долго мял собачий чулок. Разгладил ладонью портянки, поправил высокий задник унта. Затем быстро обулся, свернул папиросу и затянулся махорочным дымом всей могучей грудью.
— Как, Романыч, морозец сегодня сильный?
— Хватает, хуже вчерашнего.
— Пойду полюбуюсь.
Шилкин сдул пепел с папиросы и вышел из зимовья. Вставали остальные, умывались в углу возле печки. Шилкин протиснулся в дверь, нагнувшись, как бы боясь удариться о притолоку.
— Верно, Романыч, морозец сегодня степенный!
Узов все еще лежал в постели, глядел из-под кромки одеяла на Шилкина. Тот стоял, согнувшись, без рубашки, широко расставив ноги, весь по пояс красный, и неторопливо вытирался полотенцем. Грудь его высоко поднималась. Мускулы, как толстые сыромятные плети, опоясывали руки и спину. Казалось, весь этот бревенчатый потолок он держит та своих плечах.
Северьяныч с большой вязанкой дров тяжело перешагнул порог, сделал еще два шага, упал и заохал.
— Врача скорее, — крикнул кто-то.
Появился врач. Северьяныч уже лежал на нарах, охал и кричал, обхватив руками живот.
— Где больно? — спросил врач.
— Ой, доктор, какая-то организма оторвалась в самом нутре, а теперь комок подкатывается прямо под сердце. Ой! Худо мне!
Врач осмотрел живот, простучал грудь и задал несколько вопросов.
— Ну, что, Леонид Петрович? — обеспокоенно спросил Аргунов у доктора.
Врач пожал плечами.
Северьяныча решено было везти с собой до прииска Быралон, где находилась больница.
Зимовье опустело. Постели уже вынесли и уложили на сани. Натягивали тулупы, поднимали друг другу воротники. Был слышен голос Есаулова:
— Н-но, ты, разучилась пятиться!
Запрягли последнюю лошадь и выехали.
