Сохатый открыл глаза и протер их, но глаза слипаются снова. Сейчас шаманку хорошо видно в тучах снега, ее большая толстая коса развевается по ветру. Нет, чья это коса — Груни или шаманки? Как она развевается и где-то там, далеко, свивается, перекручивается, пропадает в сером холодном и колючем снегу. Лицо женщины озарено улыбкой. Она смущенно, по-девичьи, закрывается рукой. А в глазах видны крупные прозрачные слезы. Она очень похожа на Груню, на ту самую Груню, которую он когда-то так сильно любил. Вот она сбрасывает с себя белую шаль и долго очищает ее от снега, стряхивает снег, а он льнет и льнет. Она сердится и подходит к Сохатому. «Милая, добрая Груня, где нам пришлось встретиться! Думал ли я когда, что мы с тобой свидимся после того, как меня забрали».
Груня дышит ему прямо в лицо, прижимается к щеке и обнимает. Глаза закрываются, но Сохатый хорошо видит ее смеющиеся губы. Тепло идет по всему телу Сохатого, разливается по жилам.
Сохатый поднимается на руках, но кто-то с бешеной силой выдергивает из-под него сани. Они летят в сторону, перевертываются, воз поскрипывает, похихикивает, бросается вправо, влево, вверх, вниз, и навсегда исчезает. Измученные вконец животные часто останавливались, тяжело фыркали обмерзшими ноздрями, закидывали головы на конец оглобли, смотрели на людей, прося помощи.
Под утро буран начал постепенно успокаиваться, а тайга еще гудела и охала. Начала сереть восточная кромка горизонта. Транспорт спустился под гору, потом круто повернул влево, потом вправо и остановился в густом лесу возле занесенных снегом избушек. В одной из них на высокой чурочке сидел белый, как лунь, старик и выстругивал длинным острым ножом березовый черенок к приискательской лопате.
— У нас здесь, в наших скаженных местах, этакое часто бывает, — говорил он, обращаясь к Аргунову, — и мы уже, считай, привыкли. Смотришь, раз — и задует, и закрутит, два — и начнет ветер строгать снег, и не выберешься, и пошла писать каналья, и пошла. Откуда все только берется. Но мы все равно не попускаемся, помаленьку стараемся на ямах. Хотя у нас тут и поблизости-то золотишка нет. Но чует мое сердце, что оно должно быть, вот я и ищу.
Аргунову частенько приходилось встречать таких старателей, которые где бы ни жили, не жалея труда, били разведочные шурфы, искали золото. Старик был одним из таких.
Приискатель надел на черенок лопату и стукнул им об пол. Патрубок сел на место. Дед, как винтовку прикинул, поделился и, довольный своей работой, положил лопату на колени.
— Ну, и как золотит? — спросил Аргунов.
— Три шурфа уже прохлестал. Пока нету, но чует мое сердце, будет золотишко. Чует…
— Товарищ начальник, Сохатый потерялся, — перебил старика Шилкин, входя в избу.
— Потерялся? — спросил Аргуном удивленно.
— Нету, нигде, везде обыскал.
— Вот что, Ваня, сейчас же бери пару лошадей — и айда. Осмотри внимательно все кюветы, все подозрительные бугорочки.
— Я мигом его отыщу, — Бояркин начал быстро одеваться.
Ветер еще нет-нет да ударял в плохо законопаченную стену зимовья, свистел в пазах. В щели пола дул холод. Часовая стрелка, казалось, примерзла к циферблату. Часы лежали на столе и спокойно отсчитывали секунды, тихо и неторопливо.
Метель стала утихать. Небольшие порывы ветра еще вылетали откуда-то из-за горбатых хребтов, проносились по вершинам сосем и терялись далеко в тайге.
В зимовье быстро вбежал Шилкин.
— Приехали! — сказал он обрадованно.
За ним вошли Бояркин и Сохатый.
Сохатый подошел к Аргунову, встал виновато перед ним. Глаза его слезились от долгого пребывания на морозе.
— Что это такое? Что случилось с тобой? — сердито спросил Аргунов.
— Вишь, оно как получилось. Совсем, надо сказать, неожиданно, — опустив вниз голову, тихо говорил Сохатый, переступая с ноги на ногу, как молодой солдат перед командиром. — Просто как-то просчитался. Ветер этот проклятый, снег метет прямо за шиворот, подводы перевертываются, конечно, любого вынудят. Вот я и хлебнул из фляги, да разве от такого количества обогрева дождешь, я добавил немного. Без обогрева из нутра сдохнуть можно, это каждый знает.
— Как ты не понимаешь, ведь ты бы мог остаться без рук и ног! Ну вот что: на три дня лишаю тебя водочного довольствия, всю водку сдай повару.
— Прости ты меня, Николай Федорович, что я позорю тебя и твоих товарищей. Упаси бог, чтоб я еще позволил это.
Старый приискатель тяжело повернулся и, немного покачиваясь и припадая на ноги, пошел из зимовья.
…Опять Аргунов с инженером сидели над графиком, стараясь выкроить хоть один день, чтобы дать отдых лошадям.
Споткнувшись о порог, в зимовье вбежал Сохатый.
— Есаулов-то, что надумал, — прокричал он. — Подводы разгружает, не хочет ехать. Я с ним чуть не разодрался.
Аргунов оделся и вышел из зимовья.
— Кто разрешил? — строго спросил он.
— Лошаденки совсем выбились из сил, — говорил Есаулов. — Так и до погибели недалеко. Вот мы и решили возвращаться. Дорогу всю замело, с грузом не проберешься.
— С кем это вы решили?
— Да дорога-то впереди забита. Лошаденки совсем из сил выбились. Издохнуть могут, а ведь я ими только и живу.
