— Дробовик — дробовик, а не винтовка. Нельзя далеко стрелять.
Узов был особенно печален. Догоняя раненого зайца, которого вот-вот уже можно было схватить, он споткнулся, упал и сломал шейку приклада.
Во время ужина разговаривали только про охоту. Шли обычные охотничьи разговоры. Говорили, что надо было так, а не этак, если бы стали так, то получилось наверняка бы вот так, а если б зашли отсюда, то они непременно побежали бы туда, а оттуда бесспорно кинулись бы сюда.
В палатке тепло. Некоторые разведчики укладывались уже спать.
Узов снова взял в руки поломанное ружье.
— Ну, надо же было упасть и ни раньше ни позже, а вот тут, именно тут, на гладком льду. Теперь вся охота пропала. Погибла вся охота ни за грош ни за копейку! Что я теперь буду делать, когда приедем на место?
В палатку вошел Петр, присел на дрова, снял шапку и стал молча смотреть на Узова. Тот заталкивал отнятые стволы в чехол.
— Нехорошо ломать ружье, — веско сказал Петр.
Узов повернул голову, бодливо посмотрел исподлобья, словно поверх очков, и ответил:
— Сам знаю, что нехорошо. Ты думаешь, так я ничего и не понимаю?
Ответ получился грубоватым, и чтобы загладить его, Узов уже приветливо добавил:
— Смотри, Петр, и дерево, кажется, крепкое, а вот не выдержало.
— Пожалуй, попробовать надо ремонт делать.
— Нет, эту штуку здесь не отремонтировать — некому.
— Я, однако, пробовать буду.
— Ты! Это штука, брат, тонкая, тут только разве мастер по скрипкам наладит.
Покрутив в руках и стыкая поломанные места, он снова сказал:
— Пропала, Петр, вся охота, — и, подумав, добавил, — на, попробуй, все равно теперь ружье бросовое.
Петр ничего не сказал, взял ружье и ушел к себе в палатку. Устроившись у печки, зажег две свечи и открыл сундучок. Там в порядке было уложено: небольшой сверток замши, рыбий клей, оленьи сухожилия, мелкие гвоздики, ручные тисочки и другой инструмент. Приготовив все необходимое, приступил к ремонту.
Ложе сохло целую ночь, подвешенное над печью. Утром Петр, осмотрев место перелома и убедившись, что проклеенные места хорошо просохли, пошел к Узову.
Узов и другие, кто был в палатке, удивились, рассматривая отремонтированное ложе. Бухгалтер вертел ружье в руках и не мог нарадоваться.
— Да вы только посмотрите, — обращался он то к одному, то к другому, — нет, вы возьмите руками, пощупайте. Ведь здорово, а?
И он снова брал на вскидку ружье, прикладывался, и не было предела его восторгу.
— Здорово, язви его! Не придерешься. Да ты, Петр, скрипки можешь делать! Как вы думаете, — обратился он к инженеру, — может Петр делать скрипки, ну, если, конечно, немного подучиться?
Инженер серьезно ответил:
— Вполне может.
Петр стоял и смотрел на Узова, которого никак не поймешь. Вчера он был злой, как песец, пойманный в капкан, а сегодня веселится, словно выпил. Петр жалел, что здесь не все собрались, а то бы увидели, какой он большой мастер, как он умеет хорошо налаживать ружья. Очень жалко, что здесь нет самого старшего начальника, фамилия которого Аргунов. Очень, конечно, жаль, что он находится в другой палатке. Может быть, и он бы похвалил Петра.
Пораздумав немного, Петр уселся перед печкой и начал с трудом выводить на клочке бумаги крупные каракули. Писал он долго, несколько раз перечитывал, потом аккуратно сложил бумагу вчетверо и направился к палатке Аргунова. Постояв некоторое время в нерешительности около нее, осторожно вошел, бросил записку на развернутый спальный мешок начальника и торопливо выскочил обратно.
— Что ты это, Петр, куда? — удивленно крикнул Аргунов и выглянул из палатки.
Но Петра нигде уже не было.
Аргунов подошел к своей постели и развернул записку. Читал он ее так же долго, как Петр писал, с трудом добирался до смысла. И только два слова приоткрыли наконец тайну этого неожиданного письма. Это — «ружье» и «спирта».
Аргунов удивился еще больше. За всю дорогу Петр ни разу не обращался к нему с такой просьбой. Но приход Узова с отремонтированным ружьем разъяснил все.
Под вечер Петр снова появился в палатке Аргунова. На этот раз он уверенно подошел к нему.
— Вот, начальник, тебе. На! — и высыпал на ладонь Аргунова около дюжины металлических пуговиц.
— Что это за пуговицы? Откуда они у тебя?
— К оленям ходил, костер старый нашел. Гляжу — пуговицы. Кто насыпал? Зачем доброе в костер бросать?
«Странно, — подумал Аргунов, разглядывая находку, — там палатка простреленная, здесь пуговицы!»
Он сейчас же отправился с Петром к пепелищу костра. Ничего нового они не нашли и установили только, что костер разжигался дня два назад.
Уже теплее стали утренники, ласковей пригревало солнце. Первые несмелые ручьи спешат по узким распадкам в долины. Пьяно пенится вода и без умолку рассказывает о близкой весне. Солнце с каждым днем все выше и выше стало забираться над каменистыми горами. Пересвистами лесных рябчиков, заливистыми трелями птиц, отыскиванием логовищ, заботой о потомстве начинается весна в тайге. Высокое небо становится голубым, как голубика.
