Пелевин, выдающий новый хаос,
Свой собственный посмертный — то ли нерв,
А то ли незалеченная старость.
Нарезанный до праздника салат,
Сосед, перекричавший мегафоны,
Забрызгавший столешницу гранат
И даже занавеску и плафоны.
Хорошее привычного среди,
Как маленький, с глазами в блюдца мальчик,
Попробуй терпеливо разгляди
Все то, чего дороже нет и ярче.
***
Идет волной слоистый ламинат –
Постиран дом, отправлен на отжим,
На улицах — сезонный маскарад,
Перчаточный и масочный режим.
Наряженный в витрине манекен
Зазывно тянет руку сквозь неё,
На местном мелодичном языке
Колясочник на площади поёт.
Хорошая погода, плюс один,
В соседний двор сбегаются коты,
Там женщина котлетой из сардин
Их кормит с двухэтажной высоты.
Доносится протяжное «кис-кис»,
И сыплется на морды рыбий снег –
Шершавая натруженная кисть
В зашторенном облупленном окне.
И в этом средоточии простом
Мне нравится мой город, мой район,
Мой старый, но такой любимый дом,
В котором я был вскормлен и вспоён,
И с четками старушки без внучат,
Большие знатоки текстильных длин,
И то, что узаконен самиздат,
И то, что несмертелен карантин,
Прошедшие дожди, пришедший снег,
И зуб, не нарывающий уже,
И рядом с человеком — человек,
И их союз священ…
***
Четыре тридцать — время бить подушку,
Ломать перо, готовить сумку к ботам,
Чинить очков расшатанную дужку,
Лениво собираться на работу.
Прокручивать написанное трижды,
Не верить добрословам и одистам,
Нажористый заглатывая фриштык,
Пролистывать истории артистов.
Ждать первого пришествия рассвета,
Накидывать план взятия недели,
Уверенно, душисто, разодето
Спускаться в довечерний ножный эллипс.
Прослушивать, прочитывать, прощаться,
На сбитом гелендвагеном бордюре
Стоять и с ожиданием свыкаться,
Глаза свои от холода прищурив.
И праздновать победу над хвостами,
Одержанную книгами и кофе,
И ждать потом с любимыми цветами
На кафедре прыщавый острый профиль.
Влюбляться в каждодневие и ночье -
В картины, в фотографии, в конфеты,
И видеть нерабочее в рабочем,
Как видели хорошие поэты.
***
Не включай желтых ламп, кармазином окно занавесь,
Посмотри на меня через влезший снаружи фонарь.
Пусть случится хоть что! Пусть случится сегодня и здесь –
Разлучит нас декабрь, разбросает по свету январь.
Пусть натянутый трос истончится, надломится ветвь,
Посмотри на меня через метр неподанных рук,
На немые вопросы молчанием синим ответь,
Занеси над собой на кресте расписную хоругвь.
Передумай любить «потому что», не глядя в глаза,
Посмотри на меня, распознай их раскосость и грусть,
Расскажи мне все то, что давно мне хотел рассказать,
Прочитай мне стихи, что когда-то читал наизусть.
Если эта метель вдруг с разбегу ударит в крыльцо,
Посмотри на меня — отвоюй у всходящей зимы.
И останься моим — человеком, чудилой, чтецом,
И останемся «мы»…
***
Какое солнце бьет в стекло,
Что хоть разденься и растай
Вся сразу [сорок семь кило –
Раскрыта лучшая из тайн]!
Как будто лето. К черту снег!
Ему нет дела до южан.
Средь улиц, фонарей, аптек
Я сочиняю новый жанр.
Пишу как будто хорошо,
Но на бумаге дело — дрянь,
Обыкновеннейший стишок
Для ординарных инь и янь.
А темы — школьное эссе,
Все про природу и дома,
Про променады по росе,
Про горе, но не от ума.
А вот бы солнечный удар
Перед приходом февраля!
Да так, чтоб весь репертуар
Перепридумался с нуля.
Чтобы писалось, как спалось
После натруженного дня,
Чтобы стихи струились сквозь
Меня…
***
Написанному — верить. Мне — не нужно.
Какие нехорошие ветра –
Влезают в подберетовый наушник,
Как гнусная речная мошкара,
Разносят все осмысленное к черту,
Срифмованное будто б хорошо,
Особенные гамбургские счеты
Не примутся в общественный расчет.
Я умер. Ты привыкла к умиранью,
Не плачешь по поэту без лица,
Сама сверлишь, подкручиваешь краны,
Подкармливаешь даже мертвеца.
Читаешь верлибристов-мазохистов,
Подолгу разуваешься, молчишь
И носишь каждый день одно монисто,
Как вросший в щитовидную фетиш.
Гуляешь в декабре. Декабрь стужит,
Кантуется под трубами, как ир.
Написанному — верить [если нужно],
Как верить в этот дивный новый мир…
***
Переживется ночь — глазастый сыч,
Угрюмая, нахохленная птица,
Как среднестатистический москвич,
Час-пиком окольцованный в столице.
Как белая эмалевая брошь,
В грошовую заброшенная кайстру,
Как этот надоевший крепко дождь,
Размывший прошлогодние кадастры.
Как я тебя любивший до вчера,
Доставший недобродскими стишками,
Как эти грозовые вечера,
Серебряными мелкими стежками
Прошившие фанерные листы
[Как старая модистка] оверлоком.
Как мир, который верил, но остыл
До срока…
***
Что было там, за тысячью дорог,
В нехоженых широтах и долготах?
Что смог ты или, может быть, не смог,
Работая, как все, вполоборота?
На пятницу надеялся? Спешил
В костюмах недешевого покроя
Туда, где их в подвале кто-то шил
Под вывеской легальных зон запоя?
Взрослел, менял подружек, хорошел –
И выпрямились вечные зигзаги,
В двухкомнатном элитном шалаше
Кастрюли забряцали и дуршлаги.
Все вертится и входит в колею,
За окнами — красивая чужбина,
Не курят, не корят там и не пьют,
Все люди — госпожи и господины.
А в целом, все, как тут, сопливый шкет
Со снимка синеглазого Брессона
Идет, кусая гречневый багет,
От пекаря в застиранных кальсонах.
Вокруг — обыкновенно, хорошо,
