– Не совсем милостыня и не вполне по доброте душевной. Откуп скорее… Этот человек, он просился на зиму в школу, учителем. Морозы переждать. Но он… – Анна говорила сбивчиво, горячо, не отрывая взгляда от лица собеседника. – Поймите, таких нельзя к детям! Да, он бедствовал тогда, но он по своей воле бедствовал. Он ведь здоров. Он грамоту знает. Он мог бы трудом заработать на хлеб, не разбогатеть, но жить достойно, по-человечески, а не пиявкой за счёт других людей… Он ведь и в школу просился просто зиму пересидеть, а затем думал скитаться продолжить, попрошайничать… Чему он детей научить может? Их родители день и ночь спины гнут ради куска хлеба, а тут…
– Я понял ваше отношение к этому человеку, – осторожно проговорил Ромадановский. – Но, признаться, не понял, почему вы ему медальон отдали. Откуп? Он угрожал вам? Чем?
– Нет, не угрожал… У меня просто денег с собой не было, а в школу к детям его нельзя было пускать. А зима скоро, и холодно. Чтобы не замёрз и к детям близко не подходил…
– Что ж, – улыбнулся князь, – мы возвращаемся к версии милостыни и доброго сердца.
Анна потупилась.
– Жаль, что не можем хотя бы приблизительно дату установить, – продолжил Леонтий Афанасьевич, барабаня пальцами по столу. – Вы не знаете, этот человек собирался осесть на зиму поблизости или уехать подальше?
Анна пожала плечами.
– Он не сообщал о своих планах, но, получив медальон, с глаз скрыться поспешил. Видно, опасался, что отнимут…
– Если не число, то месяц и день недели мы определить можем, – подал голос Михаил и, отвечая на вопросительные взгляды, пояснил: – Анна Ивановна по определённым дням уроки ведёт.
Та подтвердила:
– Уроки у детей во вторник, четверик и седьмицу. И каждую девятину у взрослых. Но в тот раз я к детям шла.
– Значит, грудень… – пробормотал Ромадановский, выуживая листок со вчерашним перечнем жертв и раскладывая его перед собой.
– В середине месяца где-то, – уточнила Кречетова.
– Та-а-ак, – протянул князь. – Так. Значит, я ошибся со сроками его смерти чуть больше, чем озвучил…
– Смерти? Какой смерти? – ахнула Анна. – Какой срок?
– Смерти? Окончательной и бесповоротной, как и у Настасьи Филипповой. А срок? Я предположил, что он семь месяцев назад погиб. Но ежели на ваши слова опираться, то выходит, что восемь. Или таился неподалеку какое-то время…
Михаил даже со своего места видел, как Анна побледнела, и хотел было уже броситься к ней, опасаясь, что она потеряет сознание и рухнет со стула, но его опередил Иван Петрович, про которого он, честно говоря, вовсе забыл.
– Аннушка! – вскричал он, обнимая дочь за плечи. – Плохо тебе, милая? Опять приступ? За Поликарпом Андреевичем послать?
– Нет, папенька, – тихо заговорила та. – Всё в порядке. Голова не болит. Просто разволновалась я. Не нужно Поликарпа Андреевича беспокоить…
– Разволнуешься тут… – заворчал встревоженный родитель, от расстройства позволяя себе бросать крайне неодобрительные и даже возмущённые взгляды на князя.
Тот, в равной степени проигнорировав и взгляды, и чувства, их отражающие, резко спросил:
– Приступы? Какие приступы?
Порфирий Парфенович тоже насторожился. На его лице впервые с начала разговора промелькнула тень хоть каких-то эмоций.
– Да беда вот с Аннушкой, целый год уж мучается, бедная. Боли головные страшные переживает. Несколько раз даже сознание теряла. Первый раз аккурат в середине грудня и было. Мы тогда первый раз Поликарпа Андреевича пригласили. Да и на днях вот тоже случался. С неделю назад. Ох и день был! Вернее, ночь. Помирать буду – не забуду! Сперва у Аннушки приступ случился. Да какой! До сих пор в дрожь бросает! – Иван Петрович в качестве доказательства продемонстрировал слушателям подрагивающую руку. – А утром Николеньку нашли. Тоже без сознания! Гету ночью, паршивец, жёг, ну и надышался… Поликарп Андреевич к обоим приезжал, спаситель наш!
– Когда, говорите, последний приступ был? – остановил расчувствовавшегося отца Леонтий Афанасьевич.
Иван Петрович споткнулся в середине эмоционального монолога, осуждающе посмотрел на князя, поскрёб подбородок и ответил:
– Дай Шестиликая памяти… аккурат в ночь с третьего на четвёртое липца, получается. Ежели что, у Поликарпа Андреевича уточнить можно. У него журнал пациентов имеется. Он туда все обращения записывает.
Ромадановский зеркальным жестом потянулся к своему лицу и, вперив взгляд в лежащий на столе список, потёр скулу.
– В ночь на тридцатое травороста Анна Ивановна тоже сознание теряла, – решился вступить в беседу Михаил, вспомнив столбик с датами в перечне, который столь пристально изучал князь.
Иван Петрович с подозрением уставился на проявившего столь странную информированность гостя.
– На балу у княгини, – поспешил уточнить Михаил.
– Ничего страшного, просто от духоты плохо стало, – успокаивающе произнесла Аннушка.
– От духоты… – эхом повторил Ромадановский, а затем, обращаясь к Порфирию Парфёновичу, спросил: – Почему меры не приняли?
– Не был поставлен в известность! – гулко сглотнув, отрапортовал тот.
Князь перевёл разом потяжелевший взгляд на Ивана Петровича и задал вопрос ему: