Вновь томительная пауза и стук пальцев по столешнице.
– Я здесь человек новый, – попробовал зайти с другого бока Михаил. – Приехал несколько месяцев назад. Думал насладиться тишиной и спокойствием родного края. Кто ж знал, что у вас тут такие страсти происходят. Кошек вот кто-то душит. Кошкодав какой-то… Это ж надо, год злодей орудует, а его и не ищет никто!
Архип вначале никакого интереса к сказанному не проявил. Стоял, набычившись, и смотрел в пол. Затем резко голову вскинул и уставился на гостя с новым интересом.
– И впрямь, недавно вы… – протянул он и осёкся.
Михаил сделал вид, что слов мальчика не заметил. Продолжил рассуждать в пустоту, сетуя на жестокость одних, невнимание и попустительство других. Говорил, что вот бы с хозяевами убитых котеек побеседовать, может, они какие подробности припомнили бы, а то он только отца Авдея и знает. Конечно, беседовать не он лично будет, в дела заседателя он не вмешивается, но вот имена ему передать вполне может, чтобы Андрей Дмитриевич попусту ног не бил и время экономил. Мальчишка слушал, потихоньку оттаивал. Когда Михаил завёл ту же песню на третий круг, Архип буркнул:
– Я скажу, у кого кошек убили.
И начал перечислять имена.
Михаил вначале честно пытался их запомнить, но уже после пятого понял, что непременно что-то напутает, и остановил мальчишку:
– Постой, а давай я запишу лучше.
Откинул крышку с чернильницы, взялся за перо. На полочках лежали две стопки. Одна невысокая с белой, плотной бумагой не ниже второго сорта, а вторая повнушительнее, но бумага в ней и на шестой сорт не тянула. Рука протянулась к первой пачке, но от дверей послышалось: «Это Анны Ивановны листы!» – и траектория движения конечности резко изменилась, пальцы сами ухватили серое, рыхлое непотребство. Михаил чуть не сплюнул от досады, пытаясь с независимым видом царапать имена. Перо цеплялось за бумагу, оставляло царапины и дыры, линии получались неровными, некоторые буквы и вовсе за кляксами прятались.
Теперь Михаил вглядывался в этот перечень, сидя у себя дома. «Ну прочитать можно», – утешил себя он и кликнул Степана. Тот появился быстро, словно за дверью караулил.
– Принеси перекусить чего, – велел ему Михаил и добавил: – И мсьё Нуи передай, пусть ко мне явится.
– Разносолы сей момент будут, – уверил его Степан. – А мсьё, не обессудьте, я ничего передать не смогу. Он как днём ушёл куда-то, так до сих пор не воротился…
Михаил отпустил слугу взмахом руки и вперил озадаченный взгляд в окно, за которым сгущались сумерки.
Аннушка сидела за столиком у окна и пыталась писать. Чёткие округлые буквы складывались в слова. На бумаге появлялись ровные строчки. В верхней части листа красовалось слово «заявление», но в голове крутилось – «донос».
Аннушка корпела над ним уже пару часов. Дело продвигалось медленно. Видящая то и дело останавливалась и, отложив перо в сторону, или смотрела в сгустившуюся за окном мглу, или роняла лоб на сплетённые руки.
Сестра Мария, когда учила Аннушку, частенько говорила, что боги знают, кому какую ношу вручить. Они знают, а она, Аннушка, нет. Не знает и не догадывается.
Вспомнились слова Михаила Арсеньевича Милованова: «…одарила она меня на прощание… Так сразу и не поймёшь, то ли благословила, то ли весь род прокляла…» Это он про свою удачу говорил, только у Аннушки стойкое впечатление возникло, что эти же слова можно и про её способности переиначить. Любой дар – это не только благо.
Знаки на руке, словно на мысли Аннушки откликнулись, потеплели, погорячели даже, засветились мягким светом и угасли, прощаясь с очередным треугольником. Четырнадцать. Осталось ровно четырнадцать дней до конца пари. Целая вечность по сравнению с тем, сколько отпущено Настасье до конца жизни. Несоизмеримо и несопоставимо.
Все переживания и тревоги последних дней стали казаться мелкими, суетными. Что такое усадьба? Несколько стен, кустов и тропинок. Это можно и потерять, с этим можно и расстаться. Память? А разве на её память кто-то покушался? Кто может забрать у неё воспоминания? Уж это ни папенька проиграть не в силах, ни Милованов выиграть. Бабушка? Да. Ежели усадьба перейдёт в чужие руки, видеться с Александрой Степановной будет затруднительно. Но не невозможно же! Так чего же она, Аннушка, так всполошилась? Пока живёшь, можно решить любую проблему, ответ на любой вопрос найти, ну или стремиться к этому. Пока живёшь…
Аннушка в очередной раз зажмурилась, пытаясь и слёзы сдержать, и знак на груди Настасьи в подробностях припомнить. Его следовало описать и описание приложить к заявлению.
Что произошло с Настасьей девять лет назад? Почему она решила расстаться с жизнью, оставив себе лишь жалкий клочок? А будущим детям своим и клочка не оставила… Вообще их будущего лишила. Ни малейшего шанса на существование не дала! Как назвать это? Убийство ещё нерождённых? Жертва? Что выторговала она у богов за эту непомерную плату?