Аннушка отложила перо и, выбравшись из-за стола, зашагала по комнате. От окна к двери и обратно. Из стены вынырнула Александра Степановна, посмотрела на метания внучки, головой покачала да и скрылась тихонько, стараясь не привлекать внимания. Аннушка ни появления её, ни ухода не заметила.
Задать самой Настасье вихрем кружащиеся в голове вопросы Аннушка не смогла. Забоялась. Чего? Она и сама не могла сказать точно. Разве может бояться смерти та, что уже столько лет разговаривает с перешагнувшими за черту? Оказалось, что может. Страшит не смерть, пугает неправильность перехода, искарёженность.
А вот видящему, который это безобразие составил и активировал, Аннушка бы вопросы позадавала! Но не судьба, судя по цвету символов, он мёртв давно. Но как он мог?
По всему выходило, что знаки зажгли девять лет назад. Настасья ровесница Аннушки, значит, было ей тогда лет семнадцать-шестнадцать. В памяти тотчас же возник образ сестры. Семнадцать – тот возраст, когда у девушек волос долог, да ум короток. Затем перед мысленным взором Аннушки предстал вечно влипающий в неприятности Петенька Орлов. И Аннушка признала, что наличие разума в этом возрасте ни с полом, ни с длиной волос не связано… Но можно ли на возраст жестокость и подлость списывать? Неопытность, недальновидность – да, а жестокость? О чём думала, чем руководствовалась Настасья, когда девять лет назад отказалась от возможности родить детей, от большей части своей жизни и тем самым приговорила себя к перерождению в мире Девятиликого? И можно ли считать жестокостью принесение в жертву тех, кто ещё не рождён, тех, кто лишь мог бы родиться много лет спустя?
Аннушка бросилась на кровать, перекатилась на спину и легла поверх покрывала, раскинув руки. Свечи хорошо освещали лишь стол и бумаги, лежащие на нём, вся остальная комната погружалась в полумрак. Аннушка устремила взгляд в дальний верхний угол, туда, где тени были гуще всего. Они клубились, ворочались. Не угрожали, нет. Ворчали только, на то, что их тревожат в столь позднее время, не дают выспаться.
Аннушка улыбнулась им, как старым знакомым, она даже в детстве темноты не боялась, до того, как дар открылся, а уж сейчас и подавно – не страшно. Вспомнилась нянюшка и её сказки на ночь. Особенно яркие были о Соколе-страннике, который мог разговаривать с богами и беспрепятственно летать по трём мирам. Приключения в мире Девятиликого всегда самые жуткие и захватывающие выходили.
Каждый вечер нянюшка рассказывала новую историю и никогда не повторялась. Но всё закончилось после того, как одну из сказок услышала Татьяна Михайловна. Маменька пришла в ужас. Долго корила нянюшку, пыталась объяснить Аннушке, что сказки эти плохие, бросалась такими словами, как «богохульство», «старообрядчество» и «ересь». Потом к ним в дом приходил отец Авдей и говорил маленькой Аннушке проповеди, пел церковные гимны и читал Священную книгу. Аннушка тогда так и не поняла, что неправильного и плохого было в тех сказках, отец Авдей говорил всё то же самое, только скучно и слова трудные использовал. Если честно, она и сейчас особых отличий не видела, ну разве что о Соколе-страннике в Священной книге ни слова.
Аннушка вздохнула, поднялась с кровати и вернулась за стол. Кто она такая, чтобы судить, стоили полученные Настасьей дары её жертв или нет? С этим прекрасно справится Божественное семейство. Но судя по знаку искупления, что Настасья у себя на поясе изобразила, сама вышивальщица в содеянном раскаивалась. А может, и опять торговалась, пытаясь в обмен на очередную жертву получить возможность в новой жизни вернуться в мир Шестиликой.
На столешнице лежало два наполовину исписанных листа и стопка чистой бумаги. Впереди ещё много работы, к утру нужно закончить два экземпляра. Один передать в местный суд, второй отослать в Специальный комитет при особе Его Императорского Величества. Формально у неё на это было три дня, но затягивать не хотелось категорически. Аннушка взялась за перо и принялась выводить строчку за строчкой.
Наступившее душное, наполненное гулом мух утро ничем не отличалось от череды таких же. Разве что была шестица, и все работники поднялись часа на три раньше обычного, чтобы расправиться с делами к полудню. Михаил бродил по дому, к нему подходили с вопросами, просили что-то решить. Он, не слишком вслушиваясь, что ему говорят, кому-то кивал, от кого-то отмахивался.
Мсьё Нуи со вчерашнего дня так и не появлялся, и Михаил уже начинал ощущать некоторое беспокойство по этому поводу. Неприятностей ещё и с этой стороны не хотелось категорически.
Наконец, устав от деловитого мельтешения слуг и собственного безделья, Михаил приказал заложить коляску. Следовало встретиться с Андреем, поделиться добытыми вчера сведениями. Михаил небрежно сунул вчерашнюю бумажку с именами в карман и отправился к приятелю.