Умолкли и посерьёзнели все. Даже Марфа стравила набранный было для оправдательной тирады воздух.
– За Николеньку? Тогда поспешим. Ключи от его комнаты у родителей есть.
Аннушка кивнула, и вся компания двинулась к дому уже гораздо быстрее, чем сёстры шагали до того. На подходе к крыльцу Аннушка заметила Александру Степановну, которая металась из стороны в сторону, растеряв даже подобие какой-либо формы, и более всего напоминала облако пара.
– Бабушка? – воскликнула Аннушка.
– Где тебя носит? – прошелестела та, собравшись в нечто человекоподобное. – Час уже дозваться пытаюсь! Никто не видит! Никто!
– Что случилось? Мы с Ольгой в парке были, ты же туда дотягиваешься… Отчего не позвала?
Александра Степановна вернулась в привычное обличье и признала:
– Ну, может, не час. Сама недавно заметила. Но как только увидела – сразу к тебе. А тебя нет! И у Ольги в комнате тебя нет! С Николенькой беда!
– Мы к нему как раз! – сообщила Аннушка, не останавливаясь ни на минуту. – Ключи возьмём…
– Отец в кабинете.
Аннушка свернула в нужном направлении, туесок болтался на плече, шлёпал по бедру, словно поторапливая. Сопровождающие в разговор не вмешивались. Александру Степановну не видели и не слышали, но пытались восстановить её реплики, исходя из ответов Аннушки. Спустя три минуты вся компания, пополнившаяся ещё и Иваном Петровичем, стояла у дверей в комнату Николеньки.
Длиннорогая коза с белой короткой шерстью стояла на краю полянки. То, что это не чучело, можно было понять лишь по судорожно вздымающимся бокам. Коза не жевала, хотя травы и листьев вокруг было предостаточно, не переступала с ноги на ногу, не трясла ни головой, ни куцым хвостом. Мутные глаза не двигались, не прикрывались пушистыми ресницами. Казалось, что коза окаменела, но при этом видит что-то происходящее прямо перед её мордой, и это что-то – воистину ужасно.
Михаил разглядывал несчастное животное. Чистая лоснящаяся шерсть, стройные ноги, узкая морда – коза была настоящей красавицей. Любоваться ею было гораздо приятнее, чем смотреть в центр поляны, и Михаил тихо радовался, что может себе позволить эту слабость – не смотреть туда, куда не хочется. В отличие от Андрея.
Уездный заседатель выбрался из кустов и вновь отправился к распростёртому на траве телу. Михаил искренне сочувствовал приятелю, но присоединяться к нему желания не испытывал, как и мужики, сопровождавшие их к этой поляне, и дебелая баба. Та остановилась ещё на подходе. Махнула рукой в нужную сторону и осела на землю. Выть больше не выла, но поскуливала. Мужики сунулись было, но быстро оценили обстановку и присоединились к бабе. Скулить не скулили. Сидели молча, угрюмо.
Михаил поляну не покинул. Остановился рядом с козой возле куста дикой малины. Андрею пришлось идти в центр. Осматривать, описывать. Осмотр дважды прерывался. Заседатель стыдливо нырял в кусты, и доносящиеся оттуда звуки говорили о том, что он сейчас неимоверно жалеет о сегодняшнем плотном завтраке. Михаил его понимал и продолжал тщательно разглядывать козу. На крепкой шее висели маленький колокольчик на жёлтой атласной ленточке и обрывок грубой верёвки. Коза не двигалась, колокольчик молчал.
Трава на поляне росла проплешинами. Кое-где проглядывала рыхлая чёрная земля, на которой виднелись отпечатки копыт. «Значит, сюда ещё сама пришла, потом замерла», – сделал глубокомысленный вывод Михаил, сосредоточившись на цепочке следов. Затем бросил быстрый взгляд в сторону приятеля. Андрей повязал вокруг нижней части лица платок и, склонившись над трупом, пытался что-то рассмотреть в кровавом месиве.
Михаил гулко сглотнул и вновь уставился на землю. Запах крови и ещё чего-то гадкого бил в нос. Сквозь тошноту вяло приподнимало голову удивление: почему нет мух? По такой жаре на подобное пиршество должен был давно слететься весь окрестный гнус, но – тишина. Сколько они уже здесь? А ни один из них ни от мошки, ни от комара не отмахнулся. Мухи, оводы и козу не донимали. Та стояла беспомощная и недвижимая.
Цепочка козьих следов тянулась в лес, и Михаил пошёл по ней, не думая ни о чём. Просто шагал и чувствовал облегчение от того, что удаляется от поляны, от изуродованного тела и вони.
Через несколько десятков шагов Михаил остановился. На земле рядом с маленькими продолговатыми следочками красовался чёткий отпечаток сапога. Судя по размеру, мужского. И судя по чётко очерченному контуру каблука – не крестьянского. Дальше Михаил шёл уже осторожнее, вглядывался не только в следы копыт, но и смотрел по сторонам в поисках следов человеческих, которые встречались ещё дважды, неподалёку от первого, но не такие чёткие. Дальше не попадались. А на берегу небольшого ручейка оборвались и козьи следочки.
– …и-и-ил! – донеслось до Михаила откуда-то издалека.
– Иду-у-у! – ответил он, сложив руки рупором, и отправился обратно, на ходу удивляясь, как далеко успел зайти.
– Где тебя носит? – неласково встретил его Андрей на подходах к полянке.
– Следы изучаю, – примирительно ответил ему Михаил. – Кстати, наткнулся на кое-что интересное. Пойдём покажу.