– Ой, ну слухи же да бабьи россказни! Просто вот вы, барышня, сами подумайте, сколько жён у генерала нашего было? А где они все? Все до единой! А Настька где? Баба лихая, конечно! Сколько мужиков у ней было! А вот поди ж ты… Два дня, как перед генералом хвостом махнула, и вчера уж и померла! Да как померла! Страсти! Аграфена её, сказывают, в лесу видела, так до сих пор воет! А… Ой, барышня, чегой-то вы побелели так? Ох, матушка! Спаси Шестиликая! Давайте я вас усажу на постелю… Уложу лучше… Утомились вы! Да я тут со своими глупостями… Забудьте, что я вам наплела! Может, за Поликарпом Андреевичем снова послать? Нет? Чаю? Ну чаю так чаю… Я мигом! Я мухою! Вы только держитесь! Не падайте…
Аннушка лежала на кровати поверх одеяла, раскинув руки в стороны. Слушала дробный перестук башмачков Марфы. Смотрела в потолок. В голове было пусто и гулко.
Чаепитие не затянулось надолго. Фёдор Николаевич покидал в рот блинов, споро прожевал кусок пирога и встал из-за стола, прихватив горсть орехов в сахаре.
– Ну-с, мои наивные друзья, дабы не терять время, предлагаю разделиться, – произнёс он, перекатываясь с пятки на носок и со скрытой насмешкою поглядывая на Андрея. – Вы наведайтесь в деревню, где до недавнего времени проживала убитая, поговорите с родными, соседей опросите, а я по округе проедусь. Общую обстановку оценю. С Марией Андреевной повидаюсь.
Он ловко закинул в рот один из орехов и, звучно хрустя, вышел из столовой. Андрей беспомощно посмотрел на Михаила и едва ли не впервые за утро открыл рот:
– Ты езжай домой, я и сам справлюсь. Не твоя то забота. Фёдор Николаевич запамятовал, видать, что ты к судейским отношения не имеешь.
Михаил хмыкнул.
– Вот ты сейчас искренне считаешь, что я смогу спокойно дома сидеть и вестей от тебя дожидаться? Нет уж! Едем вместе. Тем более что разрешение от судьи о допуске меня к расследованию мы уже получили. Да что там разрешение, считай – прямое указание!
До Бутафории добрались на коляске Михаила. Деревенька была небольшой, чистенькой, тихой. Низкие дома. Деревянные покатые крыши, кое-где окрашенные масляной краской. В хаотическом расположении строений, лишь приглядевшись и проявив изрядную долю фантазии, можно было угадать контуры улиц, а их в Бутафории аж три было.
Прохор вёз господ молча, изредка шипел на ухабах. Заговорил только в деревне:
– Вам кудась сперва надоть? К храму али в кузню?
Андрей и Михаил растерянно переглянулись и одновременно приказали:
– В кузню.
– К храму.
Прохор озадаченно крякнул.
Михаил бросил вопросительный взгляд на приятеля и уточнил у возницы:
– К храму же ближе?
– Ну дык! Кузня на другом краю, у реки.
– И дорога до неё всё равно мимо храма идёт?
– Вестимо, так.
– Ну так чего спрашиваешь. Давай к храму, а потом уж в кузницу.
Андрей молча признал его правоту.
Храм был старый, с высокой двускатной крышей. Несколько разновеликих срубов-клетей пристраивались, состыковывались друг с дружкой. Возводился храм не один год, не одно поколение. Брёвна центральной, самой просторной части успели потемнеть, на их фоне особенно ярко светились мягкой желтизной стены недавно обновлённой колоколенки.
– Кто мог подобное совершить – то мне неведомо, – скорбно отвечал отец Авдей на осторожные вопросы Андрея Дмитриевича. – Настасья праведницей не была, на неё многие злились. Но по-простому злились, по-житейскому. За косы оттаскать, ворота дёгтем измазать – это могли, но вот так… Не верю я, что прихожане мои на то способны. Я ж их всех, почитай, с рождения знаю, все как на ладони у меня. С их бедами, страхами, помыслами…
Священник огладил пухлой ладонью седую бородёнку, словно успокоить себя старался. Небесная лазурь глаз тревожно потемнела.
– А ежели вы на Демида думаете, то и вовсе невозможно сие! Он в жене души не чаял! Руки на неё за все годы ни разу не поднял, хоть и было за что, Шестиликая видит! Да что там, голоса не повысил!
– Мы ни на кого ещё не думаем, – примирительно прогудел Андрей.
– Затем с вас и начали, – поддакнул Михаил. – Кто ж лучше вас людей в округе знает?
Отец Авдей прикрыл глаза и вздохнул.
– Знаю! Потому и говорю, что никто из них не мог зверство такое… Чужак это! Как есть – чужак!
Все помолчали минуту. Из распахнутых дверей ритуального зала доносился то ли плач, то ли стон, то ли пение.
– Марья выводит, – пояснил отец Авдей. – Лучшая плакальщица в округе. Душу наизнанку выворачивает… Помру – её обязательно у гроба поставьте!
Священнослужитель отёр большим грубоватым платком навернувшиеся слёзы и взмахом руки остановил лепет молодых людей о том, что ему о смерти рановато думать.
– О том никогда не рано, а вот поздно – случается… Ну да Шестиликая милостива – поживу ещё. А вы сейчас к Демиду пойдёте?
– Да, к кузнецу собирались, – подтвердил Андрей.
– Я с вами. Не спорьте! Демид – мужик спокойный, но от горя в голове помутиться могло. Со мной надёжнее будет.